Алек курил в переулке за «Роузбадом», когда услышал, что за его спиной распахнулась дверь пожарного выхода. Повернувшись, он увидел долговязого парня, прислонившегося к проему, – тот просто стоял, не выходя и не возвращаясь обратно. Мальчик щурился от яркого белого света с растерянным и пытливым видом ребенка, которого только что разбудили от крепкого сна. За его спиной Алек видел темноту, наполненную визгливым чириканьем тысяч воробьев. На этом фоне стало понятно, что некоторые из зрителей беспокойно заворочались и уже начинали выражать свое недовольство.
– Эй, парень, ты заходишь или выходишь? – спросил Алек. – Ты светишь в зал.
Парень – Алек еще не знал его имени – обернулся и посмотрел в зал, долго, точно что-то высматривая. Затем вышел, и дверь мягко закрылась за ним на пневматических петлях. Но он никуда не шел, ничего не говорил. «Роузбад» уже крутил «Птиц» третью неделю, и хотя Алек видел, как некоторые уходили, не досидев до конца, двенадцатилетних ребят среди них не было. Этот фильм был из тех, каких большинство мальчиков такого возраста ждут весь год, но мало ли что? Может, у парня проблемы с желудком.
– Я забыл в зале свою колу, – сказал он отстраненным, почти безжизненным голосом. – Там еще много осталось.
– Хочешь вернуться ее забрать?
И парень поднял на Алека взгляд, исполненный такой тревоги, что тот все понял.
– Нет.
Алек докурил, выбросил окурок.
– Я сидел рядом с мертвой леди, – выпалил парень.
Алек кивнул.
– Она со мной говорила.
– Что именно?
Он снова посмотрел на парня и увидел, что тот уставился на него широко раскрытыми глазами и не может поверить.
– Сказала: «Мне нужно с кем-то поговорить. Когда мне нравится фильм, хочется говорить».
Алек знает: если она с кем-то заговаривает, значит, ей хочется обсудить фильм. Обычно она заводит беседы с мужчинами, но иногда подсаживается и к женщинам; самый примечательный пример – Лоис Уэйзел. Алек давно пытается понять, что же заставляет ее показываться. Он ведет записи в желтом блокноте – список тех, кому она явилась, с датами и названиями фильмов (Лиланд Кинг, «Гарольд и Мод»,’72; Джоэл Харлоу, «Голова-ластик»,’76; Хэл Лэш, «Просто кровь»,’84; и другие). Он годами пытается выработать четкие условия, при которых ее появление наиболее вероятно, но некоторые детали теории то и дело приходится пересматривать.
В молодости она постоянно была у него на уме или по крайней мере где-то в подсознании, она была его первым и самым сильным наваждением. Спустя какое-то время ему стало полегче – кинотеатр стал пользоваться популярностью, а он превратился в видного бизнесмена, вступил в торговую палату и комиссию по планированию города. В то время он не вспоминал о ней целыми неделями, пока кто-нибудь ее не увидит или не притворится, что видел, – и тогда весь этот ворох поднимался снова.
Но после развода – дом достался жене, а он перебрался в комнатку под кинотеатром – и вскоре после открытия восьмизального «Синеплекса» у самой черты города – наваждение снова стало его преследовать, но уже было связано не столько с ней, сколько с самим кинотеатром (хотя какая, по большому счету, разница? Нет, действительно, он считал, что мысли об одном всегда вращались вокруг мыслей о другом). Он никогда не думал, что будет таким старым и задолжает столько денег. Он плохо спит, голову переполняют идеи – безумные, отчаянные идеи о том, как спасти кинотеатр от банкротства. Просыпается с мыслями о доходах, персонале, продаже имущества. А когда думать о деньгах уже нет сил, он пытается представить, куда пойдет, когда кинотеатр закроется. Рисует в уме дом престарелых, матрацы, пропахшие мазью от боли в суставах, сгорбленных стариков, повынимавших зубные протезы, которые сидят в затхлой общей комнате и смотрят дневные ситкомы. Он видит место, где будет тихо увядать, как обои, выцветающие от слишком яркого света.
Это плохо. Но еще хуже – когда он пытается представить, что будет с ней, если «Роузбад» закроется. Он видит зал без кресел, гулкое пустое помещение, кучи пыли по углам, окаменевшие комки жвачек, намертво прилипшие к бетону. Местные подростки вломились сюда, чтобы напиться и потрахаться; он видит разбросанные бутылки, бездарные граффити на стенах, нелепый использованный презерватив на полу перед сценой. Он видит заброшенное и оскверненное место, где она когда-нибудь исчезнет.
Или не исчезнет… И это была худшая мысль из всех.
Впервые Алек увидел ее и заговорил с ней, когда ему было пятнадцать – через шесть дней после того, как он узнал, что его старшего брата убили где-то на юге Тихого океана. Президент Трумэн прислал письмо с выражением соболезнований. Письмо было стандартное, но подпись внизу – настоящая. Алек не плакал. Через несколько лет он осознал, что провел целую неделю в состоянии шока, потому что потерял человека, которого любил больше всех на свете, и это сильно его травмировало. Однако в тысяча девятьсот сорок пятом никто не использовал слова «травма», когда речь шла о чувствах, а единственным шоком, о котором тогда говорили, был шок от контузии.
По утрам он говорил матери, что идет в школу, но сам там не появлялся, а слонялся по городу в поисках приключений. Воровал конфеты в закусочной и ел их на пустой обувной фабрике – ее закрыли, все мужчины были во Франции либо в Тихом океане. Когда от сахара, казалось, закипала кровь, он бросал в
