среди изучающих жизнь и творчество Лилит. Он один обладал тем немногим, что осталось от нее, включая корреспонденцию, а также дневники, фотографии и другие личные вещи.
Переезд Масвелла в Хайгейт, пожалуй, более всего был обусловлен тем фактом, что Блейк прожила в этой деревне все двадцать два года своей недолгой жизни. Ее останки были погребены на старом Западном кладбище в Суэйн Лейн.
Я впервые встретил Альфреда Масвелла после того, как написал ему письмо с просьбой предоставить некоторую информацию о Лилит Блейк для статьи, которую я планировал посвятить писателям-мистикам конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. После переписки он предложил встретиться днем в читальном зале Хайгейтского литературного и научного института. Оттуда он хотел проводить меня до своей комнаты, спрятанной в лабиринте узких кирпичных проходов за Понд Сквер, которую, судя по всему, было трудно найти без посторонней помощи.
В холодный, ясный зимний полдень я вышел на станции метро Хайгет и направился по Саутвуд-Лейн к поселку. Снег выпал накануне вечером, и улица была почти безлюдной. Тишину нарушал лишь звук моих шагов и скрип снега в хрупкой тишине. Когда я добрался до Хайгейт, я на некоторое время остановился, чтобы осмотреть окружающий пейзаж. Дома эпохи короля Георга были облачены в белое и сверкали в морозном свете солнца. Резкий ветер дул холодными порывами, пел в дымоходах и между провисшими крышами. Один или два местных жителя, одетые в бушлаты и глухо укутанные, прошли мимо, настороженно поглядывая на меня.
Я подошел к одному из этих пешеходов, и он направил меня в сторону Института. Это было побеленное двухэтажное строение, выходящее на площадь на углу Суэйн Лейн. Сквозь окна первых этажей я увидел зарево от горевшего внутри камина и толстенького мужчину, читающего в кресле. Это был Альфред Масвелл.
Стряхнув снег с одежды, я вошел внутрь и представился. Он выбрался из кресла, выпрямился, как рак-отшельник, сбросивший оболочку, и выбросил вперед руку в перчатке, чтобы обменяться рукопожатиями. Он был одет в свой обычный черный костюм, сигарета свисала с нижней губы. Его глаза напряженно уставились на меня из-за круглых очков. Волосы его поредели и побелели, если сравнивать с фотографиями в «Некрофиле». Лысина на макушке придавала ему несколько монашеский облик.
Я повесил пальто с капюшоном и шарф на вешалку и сел в кресло перед Масвеллом.
– Нас никто не побеспокоит в течение по крайней мере еще нескольких минут, – сказал он. – Остальные члены научного сообщества в библиотеке, слушают какую-то лекцию об этом шарлатане Джеймсе Джойсе.
Я кивнул как бы в согласии, но мое внимание было устремлено на кожаные перчатки Масвелла. Казалось, он их носил всегда. Подобная пара перчаток была и на фотографиях в «Некрофиле». Я заметил, что черная кожа скрывала явную худобу рук и длинные пальцы. Его правая кисть постоянно беспокойно двигалась с зажатой сигаретой, в то время как пальцы левой все время сжимались и разжимались. Выглядело это так, будто ему было некомфортно ощущать эти части собственного тела.
– Мне очень приятно говорить с человеком, который предан историям Лилит Блейк, – сказал он странным, напряженным голосом.
– О, я бы не назвал себя слишком преданным. Ее работа поражает, конечно, но я лично предпочитаю Блэквуда и Макена. Блейк, как мне кажется, не хватает баланса. Ее мир – один из самых беспросветных, полный лишь мраком и тленом.
Масвелл фыркнул в ответ на это замечание. Он выдохнул большой клуб сигаретного дыма в мою сторону и сказал:
– Беспросветный мрак и тлен? Скорее, она делает отчаяние прекрасным! Я верю в то, что де Квинси написал однажды: «Святость – это могила. Благочестие – это темнота. Чистота – это разложение». Вот слова, которые отлично характеризуют работы Лилит Блейк. А Макен! Этот краснолицый старикан со своей запутанной англо-католической дрянью! Этот человек был пьяным клоуном, одержимым грехом. А Блэквуд? Пантеистическая гниль, которая относится к каменному веку. Он писал в основном ради денег и написал в итоге слишком много. Нет, нет. Поверьте мне, если вы хотите истины за гранью видимости, вы должны прийти к Лилит Блейк. Она никогда не идет на компромиссы. Ее рассказы бесконечно больше, чем просто повествование о сверхъестественных явлениях…
Его голос достиг пика пронзительности, и все, что я мог сделать в ответ, – не корчиться в кресле, зажав уши. Затем он, казалось, взял себя в руки и провел платком по лбу.
– Вы должны извинить меня. Я позволил из-за убеждений отбросить манеры. Теперь я так редко принимаю участие в дискуссиях, что перевозбудился, – он взял себя в руки, успокоился и снова хотел что-то сказать, когда открылась боковая дверь и группа людей ворвалась в комнату. Они обсуждали лекцию о Джойсе, которая, судя по всему, только что закончилась. Масвелл поднялся на ноги и надел шляпу и пальто. Я последовал за ним.
Снаружи, оказавшись на холодном полуденном воздухе, он оглянулся через плечо и скривил лицо в гримасе отвращения.
– Как я ненавижу этих дураков, – произнес он.
Мы побрели через снег по площади и нырнули в лабиринт переулков. Высокие здания с пыльными окнами давили на нас с обеих сторон и, после множества поворотов, мы добрались до дома, в котором находилось жилище Масвелла. Он квартировал в подвале, и мы спустились по ступеням, оставив дневной свет позади.
Ученый открыл переднюю дверь, и я последовал за ним внутрь.
Масвелл нажал на выключатель, и единственная лампочка, подвешенная к потолку и висящая почти посередине между ним и голым полом, осветила
