скудное убранство комнаты. Вдоль каждой из стен стояли длинные шкафы, набитые толстыми томами. В одном углу стояло кресло и пуф вместе с небольшим круглым столом, на котором опасно кренилась стопка книг. Ненадежная на вид переносная газовая печь стояла в противоположном углу. Масвелл принес из соседней комнаты еще один стул, обитый грубой тканью, и предложил мне сесть. Сразу после этого он притащил оттуда же большой сундук. Тот был очень старым, с монограммой «Л.Б.» на боку. Масвелл театральным жестом отпер сундук, а потом сел, закурив еще одну сигарету и сфокусировав взгляд на моем лице.
Я взял блокнот из кармана и начал просматривать рукописи, доставая их из сундука. Там были довольно странные и не до конца понятные записи, но это было именно то, что требовалось для статьи. Там были целые залежи подобных богатств, которые мне просто необходимо было изучить. Масвелл между тем сделал меланхоличное замечание, важность которого, к слову сказать, я оценил лишь намного позже.
– Одиночество, – сказал он, – может привести человека в ментальное области чрезвычайной степени странности.
Я рассеянно кивнул. В тот момент я как раз обнаружил небольшую коробку и открыл ее, после чего мое возбуждение взлетело до небес. Внутри лежал светло-коричневый фотографический портрет Лилит Блейк 1890 года. Это был первый раз, когда я увидел ее, и должно быть, это фото было сделано как раз перед смертью писательницы. Ее красота поражала.
Масвелл наклонился вперед. Теперь он, казалось, следил за моей реакцией с удвоенным интересом.
Пышные иссиня-черные волосы Лилит Блейк падали кудрями на плечи. Лицо ее было овальной формы, с небольшим заостренным подбородком. Глаза, широко расставленные и пронзительные, казалось, смотрели сквозь время, что разделяло нас. Ее шея была длинной и бледной, лоб округлым, небрежные завитки волос обрамляли виски. Полные губы были слегка приоткрыты, и ее маленькие острые зубы блестели белизной. На шее висела нитка жемчуга, а она сама была одета в черное бархатное платье. Самые нежные и прекрасные белые руки, которые я когда-либо видел, были сложены на груди. Хотя кожа на ее лице и шее казалась алебастрово-белой, руки были еще бледнее. Они были белее чистейшего снега. Выглядело это так, будто дневной свет никогда не прикасался к ним. Длина ее изящных пальцев меня поразила.
Я тогда, должно быть, просидел некоторое время в молчаливом созерцании этого чудесного образа. Масвелл в приступе нетерпения в конце концов прервал мою задумчивость самым жестоким и неуместным способом. Он выхватил фотографию у меня из рук, поднял ее в воздух и, пока он говорил, голос его визгливо дрожал:
– Вот безнадежное отчаяние того, кому не было покоя ночью. Вот та, что пошла добровольно в могилу с черным экстазом в сердце, а не со страхом!
Я мог только сидеть и потрясенно молчать в ответ. По моему мнению, Масвелл был близок к настоящему нервному срыву.
Позже он, должно быть, помог мне разобраться в некоторых документах из сундука. Я практически не помню деталей. Знаю, что когда я, наконец, покинул его комнату и по снегу выбрался обратно на площадь, то понял, что исследования работ Блейк будут иметь огромное значение для моей научной карьеры. У Масвелла в руках находилось настоящее сокровище, литературная золотая жила, и при правильном использовании она могла бы сделать мне имя.
После этого мои дни уже мне не принадлежали. Как я ни старался, не мог выкинуть образ Блейк из головы. Ее лицо преследовало меня в мыслях, подгоняя в поисках истинного смысла ее работ. Наше с Масвеллом сходство выросло до пугающих размеров, пока я искал способ договориться с ним о том, чтобы получить возможность глубже закопаться в его коллекцию. Сначала он, казалось, не верил в мой растущий интерес, но в итоге удостоверился, что этот энтузиазм подлинный. Тогда он приветствовал меня как единомышленника. По счастливой случайности мне даже удалось снять комнату в его доме.
Итак, в течение этих зимних месяцев я работал с Масвеллом, вчитываясь в письма и перебирая личные вещи Блейк. Я не могу отрицать, что прикосновения к этим предметам казались почти святотатством. Но когда я читал письма, дневники и записные книжки, я понимал, что Масвелл говорил истинную правду, описывая гений Блейк как нечто величайшее в области литературы о сверхъестественном.
Он постоянно суетился вокруг своей библиотеки, словно паук, взбираясь на стремянку и вытаскивая тома с полок, спуская их в полутьме вниз для меня. Он хотел особенно выделить конкретные отрывки текста, которые, как он считал, поспособствуют большему пониманию жизни и творчества Блейк. Тем временем снаружи частые снегопады заполнили ледяной белизной пустоту между окном его полуподвальной квартиры и тротуаром. Мое исследование продвигалось хорошо, блокнот наполнялся полезными цитатами и аннотациями, но почему-то я чувствовал, что не способен до конца охватить сущность Лилит: самые многообещающие аспекты ее видения ускользали от моего понимания. Становилось мучительно больно быть так близко к ней, и в то же время чувствовать, что ее самые прекрасные тайны скрыты от меня в могильной тьме.
– Я считаю, – однажды сказал Масвелл, – что психологическая изоляции является сущностью художественной фантастики. Изоляция, которая сталкивается с болезнью, с безумием, с ужасом и смертью. Это отголоски той бесконечности, которая мучает нас. И Блейк описывает для нас отзвуки именно этого рока. Лишь она одна обличает то, что наша неизбывная слепота приводит к вечному уничтожению. Лишь она одна показывает, как наши души кричат в темноте, и никто не слышит наши вопли. Правда, иронично, что именно такой красивой молодой женщине довелось обладать настолько мрачным и пронизанным кошмарами воображением?
Масвелл глубоко затянулся сигаретой и, пока он обдумывал собственные слова, его взгляд, казалось, канул в беспредельную пустоту.
