Новая книга ужасов (сборник)

поспорить о любом занимавшем нас вопросе – считая, что подобные обмены мнениями помогают нам в деле постижения мира. Мы были, без сомнения, помпезны и самовлюбленны, но обладали искренним рвением. Это было захватывающее время. Казалось, каждую неделю один из нас появлялся с какой-то новой идеей.

Летним вечером – а лето в том году выдалось угнетающе жарким, даже ночами – Эрнст Геккель поведал нам историю, которую я собираюсь пересказать. Я хорошо помню те обстоятельства. По крайней мере, мне так кажется. Память менее точна, чем человек считает, верно? Ну, это едва ли важно. То, что я помню, с тем же успехом может оказаться истиной. В конце концов, не осталось никого, кто мог бы это опровергнуть. А произошло следующее: ближе к концу вечера, когда все выпили уже столько пива, что по нему мог плавать германский флот, а острота интеллектуальных дебатов в некотором роде притупилась – по правде говоря, мы начали опускаться до сплетен, к чему неизбежно приходили после полуночи, – Эйзентраут, который потом станет великим хирургом, мимоходом упомянул человека по имени Монтескино. Нам всем была знакома эта фамилия, хотя никто из нас его не встречал. Он появился в городе месяц назад и привлек к себе много внимания, утверждая, что является некромантом. Заявлял, что может говорить с мертвыми, даже поднимать их, и проводил сеансы в богатых домах. Его услуги обходились дамам в небольшие состояния.

Упоминание Монтескино вызвало хор неразборчивых комментариев по всей комнате, и ни один из них не был лестным. «Высокомерный мошенник и плут». «Его стоило бы выслать обратно во Францию – откуда он явился, – но прежде исполосовать его шкуру плетью за наглость».

Единственным человеком в комнате, кто не высказался против Монтескино, оказался Эрнст Геккель – на мой взгляд, самый яркий ум в нашей компании. Он сидел у открытого окна – возможно, надеясь на какое-нибудь шевеление ветерка с Эльбы этой душной ночью, – устроив подбородок на руке.

– Что ты обо всем этом думаешь, Эрнст? – спросил я его.

– Вы не захотите этого знать, – тихо ответил тот.

– Хотим. Разумеется, хотим.

Геккель повернулся к нам и сказал:

– Что ж, хорошо. Я расскажу.

Его лицо в свете свечей выглядело больным, и я помню, как подумал – отчетливо, – что никогда не видел в его глазах такого выражения, как в тот момент. Какие бы мысли ни крутились в его голове, они затуманили его обычно ясный взгляд. Он выглядел нервозным.

– Я думаю вот что: нам стоит соблюдать осторожность, когда говорим о некромантах.

– Осторожность? – заговорил Парракер, который и в свои лучшие времена любил поспорить, а под действием алкоголя особенно легко выходил из себя. – Почему это мы должны остерегаться мелкого французского придурка, который волочится за нашими женщинами? Господи, он практически ворует деньги из их карманов!

– Как это?

– Потому что он говорит им, что может поднимать мертвых! – выкрикнул Парракер, для выразительности стукнув по столу.

– А откуда нам знать, что он этого не может?

– Ой, ладно тебе, Геккель, – сказал я, – ты же не веришь…

– Я верю своим глазам, Теодор, – ответил Геккель. – И я видел – единственный раз в жизни – то, что считаю доказательством существования способностей, какими этот Монтескино, по его словам, обладает.

Комната взорвалась смехом и возражениями. Геккель спокойно переждал этот всплеск. Наконец, когда шум стих, он спросил:

– Вы хотите услышать мой рассказ или нет?

– Конечно хотим, – отозвался Джулиан Линнеман, который души в Геккеле не чаял. Почти по-девичьи, как нам казалось.

– Тогда слушайте. То, что я собираюсь рассказать – абсолютная правда, хотя к тому времени, когда я доберусь до конца, вы можете испытать желание выгнать меня из комнаты, потому что сочтете слегка безумным. Или более чем слегка.

Мягкость его голоса и страх во взгляде заставили всех, даже легко взрывавшегося Парракера, замолчать. Мы расселись, а кто-то прислонился к камину – все приготовились слушать. Геккель несколько секунд собирался с мыслями, потом начал свой рассказ. И вот что он нам поведал – настолько я это помню.

– Десять лет назад я жил в Виттенберге, обучаясь философии у Вильгельма Хаузера. Он, разумеется, был метафизик и вел монашескую жизнь. В самом деле, реальный мир его не занимал, не трогал. И он настаивал на том, чтобы его студенты жили так же аскетично, как и он сам. Для нас, конечно, это было трудно. Мы были очень юны и жадны до удовольствий. Но пока я находился в Виттенберге под его зорким присмотром, я и в самом деле старался жить так близко к его принципам, как только мог.

Весной второго года обучения у Хаузера я получил известие, что мой отец – который жил в Люнебурге – серьезно заболел, поэтому я вынужден был оставить занятия и вернуться домой. Я был студентом. Я потратил все мои деньги на книги и хлеб. Я не мог позволить себе трат на пассажирский экипаж. Значит, нужно было идти пешком. Конечно, этот путь по вересковым пустошам занимал несколько дней, но со мной были мои размышления, так что я был вполне доволен. По крайней мере, первую половину дороги. Потом из ниоткуда разразился ужасный ливень с ураганом. Я промок до нитки и так и не смог, несмотря на героические попытки, изгнать из разума тревогу о своем физическом благополучии. Я замерз, был несчастен, и рассуждения о метафизическом