– Хальт!
– Нихт шайссен! Панцерзольдатен!
Полянский вразвалочку подошел к штаб-вахмистру и отдал честь – обычно, прикладыванием руки к пилотке. В вермахте не зиговали.
О чем Илья говорил с артиллеристом, Репнин не понял, улавливая лишь отдельные слова.
Поразительно, но страха не было. Даже обычная опаска не ощущалась. То ли первитин продолжал действовать, то ли он до того устал, что многие вещи воспринимались с равнодушием.
Илья вернулся и доложил вполголоса, что его форма и солдатская книжка вполне успокоили штабс-вахмистра. Сейчас фрицы поделятся с «панцерзольдатен» пропитанием, а потом подбросят до передовой – один из грузовиков следует пустым.
– Аллес гут, – сказал Репнин.
Пропитание оказалось весьма незатейливым – подавали ячменный суп, смешанный с варевом из сушеных овощей, которые сами немцы называли «проволочным заграждением». В качестве бонуса давался армейский пайковый сыр, выдавливаемый из тюбиков.
Штрафники поели в охотку – сутки впроголодь кого угодно сделают покладистым, а немецкий медик поухаживал за ранеными русскими – те только и знали, что бубнить: «Данке, данке шон».
Геша испытал облегчение, когда ему сменили повязку и обработали рану – окрепла надежда, что он еще протянет годик-другой. А там, глядишь, и полвека пройдет…
Тихонько пошептавшись с Ильей и Леонидом, Репнин выработал пару вариантов простенького плана отрыва.
– Группе! – гаркнул штабс-вахмистр. – Ин линье цу айнем глиде ангетретен![6]
Пушкари живо построились, и штрафники не стали отставать, верные ordnung und disciplinen[7], тоже встали по стойке смирно.
– Ауфштайген![8]
Немцы и русские грузно разбежались. Штрафники, помогая раненым, заняли весь кузов «Опеля-Блиц», следовавшего последним в колонне – пушка за ним прицеплена не была, машину загрузили боеприпасами.
Репнин устроился в кабине. Водитель – белобрысый, совсем еще молоденький парнишка – с восторгом и почтением смотрел на Гешу, раненного, небритого, бывалого.
Репнин усмехнулся.
Грузовик мерно подвывал мотором, качаясь на неровностях дороги, и Геша несколько расслабился. Да и чего напрягаться?
Немцев немного, чуть больше, чем самих штрафников. Если что, справимся…
Выглянув в окно, Репнин увидал далеко впереди, за лесистой кромкой горизонта, дымы, по косой уходившие в небо. Приближалась линия фронта.
Волноваться об этом Геша не стал – Илья и сам должен будет сообразить, когда наступит подходящий момент. Слава богу, водила у них неопытный, не смог выдерживать дистанцию, отстал от основной колонны. Вот и хорошо…
Когда «Опель», качавшийся впереди, свернул налево, за длинное приземистое сооружение с проваленной крышей, Полянский постучал по крыше кабины. Шофер дернулся, ударил по тормозам, и Репнин тут же поднял трофейный «вальтер»:
– Аустайген! Шнелле![9]
Белобрысый не то что вышел – вывалился наружу. Растерянный, перепуганный, он прижался к бревенчатой стене.
Иваныч ловко перелез из кузова на подножку и просунулся в кабину.
– Здорово, командир! – осклабился он.
– Шнелле! – улыбнулся Геша.
– Эт-можно…
Мотор набрал обороты, и грузовик понесся, заворачивая направо. Репнин мельком увидел далеко впереди остановившуюся колонну. Вряд ли герр штабс-вахмистр что-нибудь разглядит с такого расстояния. А пока белобрысый доберется до своих…
Наверное, следовало бы шлепнуть шофера, но это как-то не комильфо. В бою – да. Эсэсовца – всенепременно. А этого пацана…
Господи, да он не то что убить, а и на труп поглядеть не сподобился!
Бедный гнал перелесками, лишь изредка выбираясь на дорогу. Линия фронта пролегала уже совсем близко. Знать бы, где ее лучше всего пересечь.
Покряхтывая, Репнин вытащил немецкую карту и с трудом определился. Вроде здесь они. Тогда…
– Иваныч! Сейчас надо будет проверить… Ага! Вон указатель! Та-ак… Скоро будет поворот, там речушка и мост. Если мост… того, бери левей, там должен быть брод.
– Понял, тащ командир!
Фельджандармерия на паре мотоциклов с колясками появилась неожиданно, как чертики из коробки. Немцы в касках, с блестящими горжетами на груди, замахали жезлами, требуя остановиться, но у штрафников были свои приоритеты.
