сказал, отпыхиваясь:
– В психическую атаку пойдем!
И вот ровно в восемь вечера танки покатили на врага – с включенными фарами, с воющими сиренами, паля из пушек и пулеметов.
Раньше такое Репнин только в кино видел, в эпопее «Освобождение», а тут самому пришлось поучаствовать. Ощущения были бесподобные – сотни танков шли в одном строю, их было видно и слышно, и от этого, казалось, кровь закипала.
Борзых орал «Ура-а!», Федотов пел, Иваныч мычал, попадая в нехитрую мелодию.
Немцы дрогнули, а танкисты с пехотой одолели железнодорожную ветку Киев – Коростень и смогли перерезать шоссе Киев – Житомир, по которому проходил последний рубеж немецкой обороны. Это было важно – ОШТБ и части 56-й гвардейской танковой бригады не только блокировали главную магистраль, связывавшую немцев с тылами, но и перекрыли противнику путь отступления на запад.
Начинало темнеть, но закат все еще золотил купола киевских церквей, они были совсем близко.
– Иваныч!
– Держу скорость, командир!
– Ваня, давай сразу бронебойный.
– Есть бронебойный! Готово!
– Федот, посматривай.
– Ага… К-хм… Есть!
Танк, клокоча мотором, покатил к Киеву – глушители и обрезиненные гусеницы придавали движению машины скрытность. Танковый взвод «Т-43» издавал меньше шума, чем одна «тридцатьчетверка».
Вскоре, обогнав грузовики с пехотой, Репнин вырвался на улицу Борщаговскую. Город горел, особо пылало в центре. Гитлеровцы не драпали, но отходили без остановки, ведя беспорядочный огонь из-за домов, из дворов.
Геша прижимался то к левой стороне улицы, то к правой, пропуская бэтээры – пехота гвоздила упорствующих фрицев из пулеметов и автоматов.
Впереди показался Т-образный перекресток, и головной танк, идущий с разведчиками метрах в двухстах впереди штрафников, выехал с Борщаговской на Индустриальную, и тут же его объяло всплеском пламени. Танк свернул влево и врезался в угловой дом, сбрасывая разведку с брони.
– Иваныч, газу!
– Понял!
«Т-43» на скорости обогнул подбитый танк и развернулся – по улице удирала немецкая самоходка. Далеко не ушла. 107-миллиметровый снаряд догнал.
– Товарищ командир! – подал голос Борзых, снова заряжающий и – по совместительству – радист. – Комбат передал приказ свыше – идти к центру города с зажженными фарами, включив сирену, с максимальным огнем!
– А мы как идем? Заряжай фугасным!
– Есть… – закряхтел Иван.
Снаряд весил больше пуда…
Боеприпас тут же пригодился – фашисты устроили подобие дзота в полуразрушенном флигеле.
– Огонь!
Точным попаданием от флигеля один фундамент остался. А тут «троечка» подвернулась – залепили «троечке» фугасным в бочину. Прободало, как полагается, и вывернуло танк наизнанку…
…Уже в темноте взвод Репнина вырвался на Крещатик и остановился на площади Калинина. Была ночь, но оранжевое зарево пожаров рассеивало мрак. В мрачном инфернальном свете чернело проемами здание бывшей Думы.
Репнин вылез из люка и криво усмехнулся. На его памяти тут все выглядело по-другому, а площадь назвали Майданом незалежности.
Здесь, на этом самом месте, где гибли советские солдаты, освобождая Киев от фашистской нечисти, будут бесноваться всякие «правосеки» и «атошники», селюки-западенцы станут жечь шины, а молодежь – самозабвенно скакать, словно взбалтывая в себе человечью гниль.
Пахло гарью, как смердело тогда, на Майдане, и к горечи тошных воспоминаний добавлялась чадная ёлочь. Бой стихал, отдалялся.
Неподалеку остановилось еще несколько танков. Их чумазые экипажи вылезали на броню, кричали, орали, изредка направляя в небо короткие очереди.
Репнин стоял на броне, ощущая под ногами дрожь, пускаемую дизелем, и мягко улыбался. Он поклялся себе, что никогда площадь Калинина не обратится в Майдан незалежности. Никогда над этим древним городом не спустят красный флаг, чтобы взвился петлюровский жовто-блакитный. Он не допустит такого позора.
И в этот самый момент прилетела пуля. За ней другая.
Падая, Геша подумал, что в него попали снайперы Парубия, подло расстрелявшего майдановцев.
