все плыло.
Летти. Нужно обязательно попасть к ней. Хотя непонятно зачем. Чем он сможет помочь профессиональной наемнице?
Проклятье, да это не важно. Надо, и все. Нельзя же бросать Летти на погибель!
И пусть тут не геройская битва за дом и честь, а грабеж — однако же нельзя удирать из драки, подставляя друзей под удары.
Ну не болван ли ты, фермер Билл?
Боги, удары! При мысли о них холодеет нутро. Может, назавтра будешь писать кровью с такими-то делами. Но Билл поборол себя и поковылял дальше.
Постепенно в его голове сложился план. За освещенным факелами входом в зал Билл бросился искать острое и обнаружил его в виде топора, забытого на оружейной стойке у стены. Билл осторожно придвинулся к нему спиной и пододвинул связанные запястья к лезвию.
Минуту спустя, прекратив разминать онемевшие кисти, он сунул подушечку большого пальца к лезвию — и убедился, что оно гораздо острее меча, отобранного мучителями. Билл поднял топор, покачал в руке. Затем кивнул. Конечно, не то, что старый отцов колун, но рубить уж точно способен и легкий — можно крутить одной рукой.
Вооружившись, Билл ступил в спиральный коридор и двинулся вниз.
22. Пробуждение зверя
Чуда стояла, разинув рот. Она никогда в жизни не видела ничего подобного.
— О вислые сиськи Вруны! — выдохнула Летти. — Навидалась я золота за свою жизнь, но это…
Чуда обратила внимание и на золото. Да, немало. Монеты, короны, медальоны, ожерелья, броши, браслеты, скипетры, золотые рамы, серьги, изумруды, рубины, топазы, бриллианты, жемчуг…
Чуда равнодушно отвернулась и снова уставилась на НЕГО.
Мантракс — огромная извивчатая колонна мышц и чешуи — распростерся на груде сокровищ. Кожистые крылья свешивались, прикрывая злато. Голова — огромный острый клин. Ноздри такие широкие, что можно просунуть сжатую в кулак руку и притом не коснуться тонких волосков, растущих по стенкам. Каждый коготь на лапах — длиннее ее предплечья.
Чуда едва могла вдохнуть от изумления. Ее распирало. Легкие раздувались, норовя вырваться наружу из клетки ребер. Несмотря на сгущающуюся ночь, пещера казалась залитой ярким светом. Но все, кроме НЕГО, будто обволакивалось туманом, пропадало.
Чуда шла к дракону, словно сомнамбула. Ступала на груды золота и украшений, подминала целые состояния, осыпающиеся под ногами. Она вытянула руку. Его нужно коснуться.
Интересно, чешуи грубые на ощупь? Гладкие? Теплые? Твердые или мягкие? А может, они упругие и податливые?
Чуда вспомнила, как впервые коснулась магии — ребенком, в одиночестве, в темноте родительской хижины. Чуда играла в прятки с братом, Андатте, и залегла, сжавшись, в груде грязных тряпок. Дремота тяжелила веки. Было жарко. В душном углу жара сделалась почти невыносимой — и прекрасной. Чуда ощутила: что-то проталкивается к ней сквозь накаленную духоту. Чей-то огромный, недоступный пониманию разум тянулся к ней, протыкая пласты реальности. Чуда потянулась навстречу, протолкнулась — и они встретились. На краткий миг. Но прикосновение полностью изменило ее. Переделало ее суть. Заклеймило. Превратило в иное.
И теперь прошлое всплыло.
Какой-то уголок разума отмечал, как Летти набивает карманы, идиотски хихикая. Как это злит! Такие ничтожные желания перед могуществом и великолепием! Неужели эта жалкая женщина не способна видеть красоту? Может, эта баба сознательно плюет на прекрасное?
Нет. Надо успокоиться. Ничто не должно испортить восхитительное мгновение. Оно должно остаться чистым, не затронутым миром вокруг, муками, смертями, тягостью постоянного самоконтроля. Ради этого мгновения миновало столько лет, заполненных тяжким трудом! Ничто не разрушит миг блаженства! Чуда этого не допустит. Она ощущала, как дыхание Мантракса веет над ее руками, обдает жаром пальцы…
От устья пещеры донесся шум. Кто-то закричал. И еще.
Чуда замерла.
— Дерьмо! — выговорила Летти.
Нет! Этого не должно произойти! Это же ценнейшее из мгновений!
Снова крик.
— Балур! — выдохнула Летти. — И Фиркин. С телегой и мешками. Только и всего.
Чуда снова обратилась к созерцанию биологического шедевра. К венцу своих усилий. К Мантраксу.
