говорить.
— У нас — это у кого? — не поняла я.
— У урисниц, — она недоуменно посмотрела на меня, — ты же не можешь не знать, кто мы такие!
— Да, конечно, прости, — пробормотала я. Не хватало еще тупицей прослыть и в здешнем коллективе! Надоело мне, знаете ли, быть изгоем в обществе. Должна же у них здесь какая-нибудь книга иметься, что-то вроде энциклопедии, где все они описаны?
Мои новые соседи, поужинав, начали разбредаться по своим домикам. Судя по всему, приближалась ночь. Солнце закатилось за кромку деревьев и пропало, но небо так и осталось закатной расцветки, только потемнело на середине. Я села на свое крылечко, чтобы вдосталь полюбоваться небосводом и звездами. Подошел Анебос и устроился со мной рядом. На фоне местных обитателей он был даже ничего. Хотя, конечно, песья голова и русская рубаха с вышитыми рунами — это нечто.
— Ну как ты? — спросил он, когда молчание стало неприличным.
— Да так себе, — честно ответила я, — а ты знаешь, кто такие урисницы?
Анебос хмыкнул и покачал головой:
— И где только Атей тебя откопал? Ну ладно… Урисницы — это вещие девы. Они обычно сразу после родов невидимыми приходят в дом и предвещают младенцу всю его жизнь, вплоть до самой смерти. Их приходит обычно шестеро — три добрых и три злых. Вот только вечно они спорят и воюют друг с другом. Так вот, первая добрая вкладывает в младенца знание грамоты и ум дает, вторая — за здоровье и внешность в ответе, ну а третья — всегда остается с человеком, помогает занять свое место в жизни, способствует в выборе и освоении ремесел. Ежели их увидит взрослый, значит, надо опасаться беды. Что же еще?.. — Он задумчиво почесал за ухом. — Они же забирают душу умирающего и проводят ее к предкам. Притом урисницы никогда не стареют. Всегда юны и прекрасны. И, как правило, живут на небе.
— Понятно. А наша добрая или злая?
— Ты про Риску, что ли? Так это непонятно. Это у них от настроения зависит. К одним они добрые, к другим — злые.
ЧАСТЬ IV
На рассвете народ зашебуршился. После быстрого завтрака они, кто по одному, кто парочками, стали покидать поляну. Я, держась поближе к Анебосу, пошла вместе со всеми. Дойдя до известного мне перекрестка, мы свернули налево и вскорости достигли места, где коридор значительно расширялся, образуя подобие холла. С потолка здесь свешивались корни нескольких деревьев. Большинство потворников подходило к слегка белесоватым, густо покрытым мхом хлыстам явно очень крупного растения и дергали за одну из свисающих плетей. Тут же их спеленывали и стремительно уносили ввысь другие корни. Подошла и моя очередь. Второй раз пользоваться этим своеобразным лифтом было уже не так страшно.
Достигнув верха, я огляделась. Ничего похожего на внутренность дерева и близко не было. Скорее это напоминало тесный каменный мешок, сквозь тонкие стенки которого проникал солнечный свет. Куда идти дальше, я не знала. Ощупывать стены, как вчера, не стала, а просто дождалась следующего поднятого ученика. Это оказалась девочка с туловищем птицы. Она улыбнулась мне, подошла к стенке, повернулась и пропала. Да что ж такое-то! Опять, что ли, без способностей не выйти? Я подошла к тому месту, где исчезла дева-птица, и успокоилась. Сбоку была щель, абсолютно незаметная со стороны. Завернув туда и пройдя буквально пять шагов, я оказалась снаружи и огляделась.
Я стояла на практически ровной круглой площадке, поросшей густой травой. Посередине был камень черного цвета, из которого я и вышла, и такие же камни, только меньшего размера, окружали площадку со всех сторон. Прямо Стоунхендж какой-то! Большинство камней напоминали по форме менгир, который я встретила в заплетенном лесу буканая. Единственное, что их отличало, так это подножие: если буканаевский родовой камень просто торчал из земли, то вокруг этих были небольшие пласты земляных отвалов, как будто они только недавно пробились наружу, как грибы. Каждый из учеников подходил к одному из камней, садился и просто смотрел на него, время от времени произнося какие-то слова. Я заглянула за край площадки и отшатнулась — там был глубокий обрыв. Тогда я обошла всю территорию кругом — везде одна и та же история. Мы находились на плоской вершине какого-то горного образования. Может, не такого и высокого, так как облака были все ж далековато, но земли было не видно. По всему выходило, что эта площадка вряд ли доступна с земли.
Закончив с осмотром, я выбрала свободный камень и посмотрела на него. Камень и камень! Ну, может, поверхность чуть более отполирована, чем у простого валуна. Я опять огляделась вокруг: все смотрели перед собой. Бред какой-то, честное слово! Вот так обучение! Сидеть и пялиться на каменюку! И только я было собралась отвлечь от столь увлекательного занятия Анебоса в надежде, что он мне что-нибудь прояснит, как на плечо легла рука. Я повернулась и увидела веселое, сегодня скорее опять тридцатипятилетнее, лицо Атея.
— Ну как, интересно? — Ну вот как может у учителя, у гуру так сказать, быть настолько неприлично-ехидное выражение лица?
— А то! Рассматривать кусок каменного чего-то в условиях дикой природы — это ж просто фантастика!
— Вот потому-то я и здесь, — перестав улыбаться, начал он. — Пока твои пути забиты, мы попробуем помочь им и искусственно расширить сознание. На, выпей, — в протянутой руке он держал небольшой кожаный бурдючок.
— Что это? — подозрительно понюхав содержимое, спросила я. — Гадостный запах-то какой!
— Это взвар из разных трав и грибов.