вверх по щеке. Со стороны могло показаться, что он зализывает ее, как более сильный зверь может поступать, заботясь о своей самке, но что-то подсказывало Северине, что это обманчивое впечатление. Он пил ее страдания, вот что он делал в тот момент. Каждая ее слеза была для него слаще нектара. Для этого он и раздевал ее, и бросал здесь, и унижал по возвращении.
Димитрий поднялся и взял ее на руки. Прижал к груди, как самую драгоценную находку, и медленно, чуть пошатываясь, отнес в кар, где усадил на сиденье. И снова поцеловал, наслаждаясь ее помертвевшими неподвижными губами, посасывая то верхнюю, то нижнюю. И снова ловил языком ручейки ее слез, которые лились нескончаемым потоком. Ей казалось, что он насилует ее в этот момент, насилует в такой извращенной форме, которую ее собственное сознание не могло даже охватить, а лишь отмечало факт: да, это действительно происходит.
Насытившись, он захлопнул дверь, сходил за брошенной на дороге сумкой и вернул ее хозяйке, когда сел за руль. Северина отвернулась к окну, чувствуя, что не выдержит, если встретится с Димитрием взглядом. Он все так же пах мылом и возбуждением, а вот она… она пахла грязными руками четверых мужиков, которые лезли к ней под юбку и щупали грудь. И еще мылом и возбуждением. Ими, конечно же, тоже.
Северина не выдержала, только когда они миновали площадь трех рынков и стало понятно, что Димитрий везет ее домой, потеряв к ней всякий интерес.
– Они же могли меня из… из… – она снова зарыдала, икая, задыхаясь и не в силах договорить страшное слово до конца. – Как бы я потом вернулась к папе?!
– Никак, – равнодушно ответил он, – они бы тебя убили, чтобы следы замести.
– Но… – Северина вспыхнула и резко повернулась, хватая ртом воздух, – да зачем ты тогда вообще за мной вернулся?! Если ты знал, что они меня убьют, и все равно бросил там?!
– Из-за Эльзы. Если бы ты не была ее подругой, я бы не вернулся.
Она согнулась, раздавленная признанием, и покачала головой.
– Я ненавижу тебя, – сказала тихо, – как же я тебя ненавижу…
Он пожал плечами.
– Это все, что я мог для тебя сделать, маленькая волчица. В следующий раз хорошо подумай, прежде чем просить меня покатать тебя.
От его спокойного голоса Северине стало жутко. Димитрий говорил так, будто еще и облагодетельствовал ее своим поступком, только вот она почему-то не ощущала себя счастливой. Кар только подъехал к воротам ее особняка, а она уже выпрыгнула и помчалась, наплевав на растоптанную гордость и прижимая сумку к груди. Пусть смеется, пусть считает маленькой и глупой, лишь бы подальше от него, лишь бы не вспоминать, как он целовал ее через боль, ненависть и обиду.
Пусть он уезжает, даже не подозревая, на что способна влюбленная женщина, которую использовали и растоптали.
Побережье Цирховии, примерно 350 км от столицы. Двадцать шесть лет со дня затмения
– Мама! Мама!
Пронзительный детский вопль разлетелся по погруженному в сон особняку. Все окна и двери в помещении были открыты, длинные светлые занавеси слегка покачивались от невесомого ветерка. Стояла душная летняя ночь, неподалеку от дома лениво шелестел волнами мировой океан. Где-то в темноте пели цикады, еще одна перезревшая слива со смачным звуком шлепнулась на расположенный в саду под деревом стол.
И снова:
– Мама! Мама!
Эльза открыла глаза – будто вынырнула из тяжелого вязкого болота, в котором тонула. Ночная рубашка прилипла к груди, подушка и простыни увлажнились от пота. Больше всего сейчас хотелось в дарданийские горы, занырнуть поглубже в рыхлый снег, который не сходит с вершин даже в августе. Говорят, монахи в нем купаются вместо того, чтобы принимать привычные обывателям ванны, вот и она бы так смогла. Подумать только, прожила уже не один год на побережье, а все никак не отвыкнет от того, что здесь жара ощущается иначе, чем в столице.
Отделавшись от липких пальцев постепенно сходящего сна, Эльза повела носом, чтобы определить, нет ли посторонних в доме, но запахи оставались привычными. Кажется, ее малышке снова приснился кошмар. Раздались всхлипывания.
Рядом зашевелился муж, и Эльза коснулась его рукой:
– Я сама к ней схожу. Спи.
Поднявшись с кровати, она решила не накидывать халатик и в одной тонкой ночной сорочке вышла в коридор, прекрасно ориентируясь в темноте со своим волчьим зрением. Комната дочери находилась совсем рядом, их даже связывал общий балкон, проходивший за окнами и опоясывающий особняк со всех четырех сторон. Девочка сидела на кровати, крепко стискивала руками коленки и дрожала всем телом, сбитые простыни валялись в ногах. Увидев в дверях мать, она с облегчением потянулась к той.
– Мама! Ко мне опять приходил страшный человек!
Эльза включила ночник – красивую лампу с голубыми и розовыми бабочками на абажуре, – а затем присела на край постели и обняла ребенка, прижимая к себе и успокаивая. Комната осветилась уютным приглушенным светом, стали видны куклы, мягкие игрушки, детские разноцветные книги на
