Дверь в комнату Димитрия всегда отличалась от остальных дверей в доме. Везде они были деревянными, и только у него – стальная, укрепленная железными полосами и металлическими болтами. Ту дверь ему поставили вскоре после массового убийства слуг, и пока Димитрий не вырос и родители имели на него хоть какое-то влияние, его всегда запирали на ночь. Замок открывался только снаружи, а ключ висел на гвоздике у двери, чтобы каждый из домашних мог при необходимости взять его и преграду отпереть. Таким образом, к Димитрию входить не запрещалось, если вдруг нашлись бы желающие, но сам он не имел права выходить до утра.
Но родители его сильно недооценили. Они посчитали, что выбраться в окно он не рискнет – все-таки второй этаж, тонкий и хлипкий карниз, на который почти невозможно поставить ногу, и заросли колючих роз внизу у стены. Но они не понимали, что если Димитрий чего-то не делает, то только потому, что не хочет сам, а вот если он чего-то хочет… то никакие розы и карнизы его на этом пути не остановят.
Эльза поняла это довольно рано. Примерно тогда, когда он в первый раз среди ночи явился к ней в комнату. Ей было страшно до ужаса, она даже боялась протянуть руку и включить свет, когда разглядела лицо старшего брата у своей кровати. Его волосы были взлохмачены, глаза горели каким-то безумным огнем, рот перекосился. Он тихо смеялся, рассказывая ей о том, что мать должна гордиться плодом трудов. Она столько в него вложила, и теперь он умеет все – и выбираться из окна, балансируя на высоте, как канатоходец, тоже. Тренер по боксу, тренер по кикбоксингу и тренер по единоборьям однозначно бы им восхитились, наблюдая за координацией движений и умением соблюсти баланс.
Правда, Димитрий приходил к сестре не для того, чтобы похвастаться ловкостью и сообразительностью. Когда она спряталась за любимой куклой, он выхватил игрушку и разорвал в клочья, а потом принялся выкручивать Эльзе руку, оставляя на нежной детской коже синяки. Позже она узнала, что к Кристофу брат приходил тоже, но Криса пьянила романтика приключений. Уже одно то, что Димитрий не боялся ходить по карнизам, заставляло малыша проникаться уважением и безропотно терпеть выкручивания рук или сильные щипки за бока. Ведь это была проверка на мужественность, а настоящие мужчины привычны к боли.
С Эльзой все получалось иначе. Она плакала из-за всего – испорченных игрушек, порванных книг, синяков на руках и ногах – и опытным путем поняла, что заплакать как можно раньше даже лучше, потому что тогда Димитрий затихал и просто сидел, слушая в ночной тишине ее всхлипывания. К утру, благодаря волчьей регенерации, следы на теле сходили, и Эльза молчала, не жаловалась родителям, потому что опасалась разозлить брата еще хуже. В том, что они не смогут защитить ее от него, даже отгородив железной дверью, она уже убедилась.
– Наша Эльза рвет кукол и ломает игрушки, – украдкой вздыхала по вечерам мать, а отец качал головой и гладил ее по плечу:
– Это последствия того стресса, ты же понимаешь, что он не мог пройти бесследно. Давай просто купим ей новые, а старые тихонько выбросим, будто и не было.
А Димитрий все равно злился. Он злился, разрывая новехонькие картонные коробки, из которых сестра не успевала доставать подаренных кукол. Он злился после чудесного воскресного дня, когда они всей семьей ходили в парк. Тогда папа посадил Эльзу на плечи и пошел смотреть животных в вольере. Вдвоем они долго стояли у клетки, обсуждали звериные повадки, смеялись. Эльза играла пальчиками в отцовской бороде, ей понравилось, как щекотятся волоски, а Димитрий все это видел… последовала страшная ночь, когда он вволю заставил ее поплакать.
И все-таки иногда он плакал сам. Эльза гадала, знают ли родители, долетают ли звуки до Криса, но ей самой даже через железную дверь было слышно, как старший брат тихонько шмыгает носом и что-то шепчет. В такие ночи он не приходил к ней, и она ощущала, с одной стороны, облегчение, ведь можно было выпустить из рук фонарик, поудобнее закутаться в одеяло и мирно уснуть, а с другой – ее терзала вина. Почему-то Эльзе всегда казалось, что Димитрий плачет из-за нее, и в такие моменты ей хотелось взять из своей комнаты стульчик, подтащить его к той двери в коридоре, забраться, снять ключ и отпереть замок. А потом войти и дать брату руку, пусть щиплет и выкручивает, если ему станет легче. Пусть мирно уснет, как мечтала засыпать она сама. Ей хотелось, чтобы он хоть ненадолго стал счастлив и спокоен.
Он напоминал глубокое озеро, ее брат. Страшное черное озеро без дна, в которое не хочется нырять, чтобы проверить, есть ли там хоть какой-то намек на земную твердь под ногами. Он умел создавать красивейшие вещи, но делал их только для того, чтобы потом собственноручно разрушить. Эльза помнила модели парусных кораблей, сделанных Димитрием. Он корпел над ними часами в своей комнате, и в такие моменты казалось, что занятие ему даже нравится, оно отвлекает его от злых мыслей. Корабли выходили как настоящие, с тканевыми парусами, канатами из льняной бечевки, железными якорями. Их днища были как следует проконопачены, поэтому спустить на воду тоже допускалось – мини-судно выдержало бы рейд.
Но Димитрий никогда не спускал их на воду. Он относил их в дальний конец сада, туда, где к ограде примыкала густая роща, и там, в углу, сжигал. Кладбище погибших кораблей, вот как Эльза про себя называла пепелище, на котором, если порыться в золе, можно было отыскать якорь или обрывок паруса. Она бегала туда украдкой и ковырялась пальчиком в черной трухе, а находки хранила в тайном месте в спичечном коробке. Эльзе часто хотелось попросить брата не сжигать хотя бы один корабль, подарить ей, но в его присутствии отнимался язык.
Однажды она сидела и снова искала хоть какую-то частичку после очередного ритуального сожжения, когда услышала женский голос. Это потом, многими годами позже, прокручивая в голове ситуацию, Эльза восстановила все детали событий. Женщина, которая подкралась к богатому особняку со стороны непроходимой рощи, была из свободного народа. Некоторые в ту пору промышляли, воруя детей из обеспеченных семей, а потом требуя за них баснословный выкуп. Если семья мешкала – украденных переправляли в Нардинию, тоже за немалые деньги, а что делали там с ними, уже никто не ведал.
