Димитрию казалось, что он попал в какой-то совершенно иной мир, далекий от дома с вечным квохтаньем няньки, обязательным стаканом теплого молока с пленкой на поверхности и маминой навязчивой заботой. Сжимая маленькой ладошкой большую и надежную руку отца, он озирался на других мужчин: высоких, громкоголосых, важных. Отец тоже был высоким, громкоголосым и важным, он прекрасно вписывался здесь среди своих, и Димитрий тоже вписывался, ведь он тоже был мужчиной, пусть пока и не таким высоким и важным…
Они переходили из зала в зал, от одной группы к другой, с кем-то здоровались, с кем-то долго и тихо беседовали, где-то просто стояли, прислушиваясь к чужому спору, но везде, так или иначе, рано или поздно, отец с гордостью выдвигал Димитрия на передний план, клал ему руки на плечи и представлял:
– Мой наследник.
Да, тогда Димитрий был еще единственным и счастливым и мог носить гордое звание наследника, и звучание этого слова запомнилось ему на всю жизнь наряду с запахом сигарет и коньяка.
В одном из залов шел спарринг по боксу. Два лаэрда, в белоснежных брюках и светлых рубашках с подкатанными рукавами, выставив перед собой обмотанные специальными эластичными повязками кулаки, порхали друг напротив друга по блестящему, как зеркало, паркету. Именно что порхали – легкими и стремительными движениями они напомнили Димитрию двух бабочек или, на худой конец, танцоров.
Выпад. Уклонение. Выпад. Уклонение. Там не было выбитых зубов или заплывших глаз, искусство заключалось не в нанесении увечий противнику, а в умении изящно избежать удара. Это беднякам нужно уметь постоять за себя в потасовке и хорошенько покалечить врагов, благородный лаэрд постигает науку боя исключительно ради поддержания собственной физической формы и работы мышц.
Димитрий засмотрелся так, что позабыл обо всем на свете. Смотри и учись, полушутя-полусерьезно бросил отец, и он старательно смотрел и учился. И обрадовался, что его отец тоже так может, когда тот скинул пиджак, закатал рукава белой рубашки, дал слуге перевязать руки и занял место одного из спаррингующихся. Его ноги легко порхали над паркетом, кожаные туфли едва слышно поскрипывали, все тело подобралось, вытянулось в струну, корпус безошибочно отклонялся то в одну сторону, то в другую, и кулак противника раз за разом проходил мимо. Он казался сыну настоящим божеством.
Потом место отца снова занял кто-то другой, но Димитрий продолжал стоять, не отводя глаз. Он уже видел себя там, на паркете, и представлял, что сможет не хуже, а даже лучше. Нужно только немного научиться. Сколько времени он провел в этом зале, наблюдая одну пару за другой? Наконец, Димитрий опомнился и сообразил, что отца нет рядом. Он обошел всех посетителей, дергая каждого за рукав, чтобы заглянуть в лицо, и начал слегка паниковать.
Никто не обращал внимания на мальчика, который ходил по коридорам и словно искал кого-то. Клуб был закрытым, кого попало сюда не пускали, и если ребенок потерялся – никуда не денется, на улицу не выйдет, найдется. К тому же, Димитрий не плакал навзрыд и не звал отца в голос, просто сосредоточенно бродил по этажам, а волнение выдавало лишь побледневшее лицо.
Отца он нашел в каком-то укромном углу. Точнее, сначала он их услышал. Непонятную возню, шорох, приглушенное сбившееся дыхание… Виттор прижимал к стене какую-то женщину. Димитрий очень удивился, ведь в клуб пускали только мужчин. А тут – незнакомая майстра. Да еще очень странная! Ее голые ноги, видневшееся из пены многослойной кружевной юбки, плотно обхватывали бедра его отца. Светлые брюки Виттора сползли до колен, накрахмаленная рубашка была расстегнута и едва держалась на плечах, а сам он с перекошенным безумным лицом вдалбливал женщину в стену под ее тихие стоны и вздохи.
И забрались-то они как далеко! Под самую крышу! Слуги, разносившие на подносах закуски и напитки, сюда не поднимались, гости клуба тоже здесь не прогуливались, Димитрий и сам бы не решился сунуться, если бы не отчаялся найти отца…
Это потом, гораздо позже, он понял, что случилось в тот день. Почему отец вдруг решил взять его с собой, якобы желая похвастаться перед знакомыми подросшим сыном. Димитрий нужен был для отвода глаз. Чтобы ревнивая и подозрительная мать выдохнула со спокойным сердцем, ведь в компании ребенка Виттор явно не станет ходить по злачным местам. И спарринг тот был показан мальчику, чтобы отвлечь, заинтересовать, выиграть полчаса свободного времени. И женщин в тот клуб пускали, если женщина эта выглядела прилично, а не являлась продажной нонной. Стоило лишь сунуть привратнику немного денег…
Все это Димитрий сообразил, когда уже вырос сам и познал порок в полной его красе и многообразии. А тогда, шокированный увиденным, он не придумал ничего лучше, чем громко спросить:
– Пап, а где мама?
Виттор вздрогнул, злобно выругался и отвернулся, трясущимися руками приводя одежду в порядок, а женщина – эта странная майстра – спокойно одернула юбку и улыбнулась мальчику. Улыбнулась так, как улыбается смертельная бездна, в которую заглядывает жертва перед падением.
Димитрий сам не знал, почему он периодически возвращался мыслями к этому воспоминанию. Наверно потому, что странное ощущение так и не покидало его. Лицо незнакомки совершенно стерлось из памяти, сколько он не силился вспомнить, перед глазами будто пелена стояла. А вот улыбка осталась. Как можно помнить леденящую кровь улыбку и напрочь забыть лицо? Он не знал.
Зато крепко усвоил другое. Ошибочно оценивать ситуацию по первому впечатлению. Ошибочно считать, что красивая внешность обязательно соответствует внутреннему содержанию. Ошибочно думать, что лишь добро носит белое. Нет. Зло тоже может его носить, просто потому, что имеет более
