невинности все равно…
– Только если сама попросишь.
Он поднялся и снова отошел к столу, сменив нож на бокал. С вином в руках вернулся и устроился на прежнем месте.
– Ты обманываешь сама себя, святая Южиния. Ты хочешь меня попросить. Но боишься. Маленькая невежественная монашка. Поэтому я дам тебе шанс, которого еще ни у кого не было. Я знаю, что твою невинность сразу поставят под сомнение, как только ты вернешься обратно. Не бойся, никто не сможет найти доказательств твоей вины.
– Как? Как вы это сделаете?
В ее голосе прозвучало столько надежды и удивления, что он поторопился спрятать улыбку.
– Поверь, я знаю как. Я бы и связывать тебя не стал, но пришлось сделать это ради твоего же блага. Ведь вы же приходите в мой дом с факелами и хотите его сжечь дотла ради блага человечества? Как видишь, мы действуем одними и теми же методами, не спрашиваем о чужих желаниях, когда хотим что-то доказать, и ты не вправе меня в чем-то винить.
Она вслушивалась в каждое слово, не замечая, что его палец снова притаился на ее сомкнутых створках и медленно обводит их извилистые линии.
– Я оставлю тебе маленькую лазейку, чтобы подумать, Южиния. Сравнить их правила с моими. И если ты все-таки захочешь вернуться… вот тогда ты придешь, встанешь на колени и попросишь меня, как следует. И вот тогда я лишу тебя невинности. А пока лежи смирно.
Он поднес бокал к губам, набрал в рот, но глотать не стал, согревая жидкость во рту. Видимо, что-то такое отразилось на его лице, потому что девушка вздрогнула и принялась беззвучно шептать. Она молилась. Что ж, ему даже больше нравилось так. Он наклонился и приоткрыл губы. Уже согретое вино пролилось на женскую плоть. Вишневые капли запутались в золотистых кудряшках, стекая вниз, на простыни, подобно девственной крови. Он собрал их языком, двигаясь снизу вверх и вкушая наряду с терпко-древесным другой, пряно-медовый аромат.
Южиния застонала, громко, в голос, когда он раскрыл ее пальцами и погрузил язык еще глубже в горячее, истекающее влагой тело.
– О, пресвятой светлый бог, помоги мне! О, пресвя…
Крик прервался, сдавленный кольцами натянутой удавки. Девушка была вся мокрая от вина и собственной смазки, по ее телу пробегали судороги, ему пришлось держать ее колени, чтобы не брыкалась и не задушила себя ненароком. Его собственный оргазм подступал, наливался болезненной тяжестью. Пришлось вскочить на четвереньки, схватить зубами конец удавки и выпрямиться, натягивая его на себя. Южиния подалась вперед, хрипя, выкручивая руки, безотрывно глядя в черные провалы его глаз, которые притягивали ее, как заколдованные омуты.
Ее боль и страх, пришедшие на смену удовольствию, немного отрезвили его. Он разжал зубы и позволил ей упасть обратно, смахнул со лба выступившую испарину, сделал глубокий вдох.
– Тебе нравится то, что я делаю, маленькая монашка?
Она замотала головой так, что золотистые волосы взметнулись в разные стороны, сглотнула и прошептала:
– Да…
Он сжал ее бедра и рывком перевернул на живот, заставив скрестить связанные руки. Содрал остатки платья, провел ладонями по тонкой спине, по перехлестьям длинных белых шрамов на лопатках, боках и позвоночнике. Коснулся их губами, ощущая жесткость рубцов.
– Сколько раз тебя били? Сколько раз уничтожали в тебе способность чувствовать? – его горячий шепот заставлял ее трепетать. – Называли твои естественные желания грязными и порочными? Убивали в тебе женщину? Что плохого в том, чтобы быть женщиной? Что плохого в том, чтобы быть моей…
– Это неправильно… это неправильно… – застонала она, прижимаясь щекой к подушке и выгибаясь под ним.
Он просунул руку под ее бедра и снова ласкал и гладил там, вынуждал теснее прижиматься мягкими ягодицами к его возбужденному члену. Финал приближался, он не мог больше терпеть и быть с ней нежным. Притворяться надоело. Все равно Южиния уже мало что соображала. Ее глаза закатывались, она то умоляла его остановиться, то всхлипывала и стонала, упрашивая продолжать. Потом она вспомнит себя в эти моменты и испытает стыд. Но это будет потом. И это станет последним кирпичиком в рухнувшей стене ее веры.
Выудив из ящика прикроватной тумбочки флакон, он выдавил немного геля на ладонь. Раздвинул ягодицы девушки, проник пальцами к тесному и тугому входу в ее тело. Другой рукой натянул удавку, чтобы отвлечь от незнакомых и пугающих ощущений. В попытке глотнуть хоть немного воздуха она оперлась на локти, выгнулась в немыслимой позе, с хрипом распахивая рот. Тогда он приставил член к ее входу, надавил и вошел внутрь.
Вряд ли она поняла, что случилось. Внутри нее уже кипел коктейль разнообразных ощущений, что значило еще одно? Он отпустил удавку, размеренно двигая бедрами и уткнувшись лицом в ее волосы на затылке. Ее внутренние мышцы уже расслабились после первого болезненного вторжения и впускали его все глубже. Девушка вскрикнула, кусая и облизывая свои губы, как только первая волна удовольствия прокатилась внутри нее вместе с движением его члена.
Он оскалился, хотя подразумевал улыбку. Самый постыдный, самый запретный из вариантов секса… как он может быть сладок! Трудно передать то, что испытывает женщина, когда мужчина берет ее так. Боль, удовольствие, боль. И снова море удовольствия, потому что чувствительные точки в глубине ее тела содрогаются от каждого удара его члена.
