Вот только Ирис слишком хорошо знала природу этого любования. И цену ему знала тоже.
– Спасибо. Я передумала, – произнесла она подчеркнуто резко, чуть повернув голову к ювелиру, растерянно застывшему с упаковочной коробкой в руках. – Мне ничего не приглянулось. Зайду на следующей неделе. Микаэл, закажите на будущее что-то… без этого дурновкусия.
– Микаэл, продолжай заворачивать, – Виттор схватил ее за запястье и сильно, до боли, стиснул пальцы. – Это подарок. Он не требует согласия другой персоны.
– Этот подарок, несомненно, для вашей жены, лаэрд? – изогнула бровь Ирис, пытаясь незаметно выдернуть руку из его хватки.
– Несомненно, майстра, – он так сверкнул глазами, что у нее на мгновение дух захватило, – для моей единственной.
Виттор любил так делать: без стеснения пользоваться собственной внешностью, которой столь щедро одарила его природа. Он делал это с самых ранних лет, столько, сколько Ирис его помнила, но тогда вырваться из-под его чар ей было трудно, а теперь…
– Ты жалок, Виттор, – бросила она и поморщилась с презрением. – Мне не нужны подарки, купленные на деньги твоей рогатой супруги.
Ювелир упаковал коробку и сложил руки на крышке, наблюдая за ними с плохо скрываемым любопытством.
– А ты все так же очаровательна, Ирис-детка, – не остался в долгу Виттор, дернув ее на себя и прижавшись губами к уху. – Хорошеешь с каждым днем. Ты изумительна. И так жестока. Чудовищно жестока, разбивая мне сердце.
От этого шепота по телу Ирис пробежала дрожь, но, собравшись с силами, она оттолкнула от себя Виттора и приготовилась уйти.
– Вы меня с кем-то перепутали, лаэрд. Приятного дня.
Он схватил ее за локоть и рванул обратно так, что у Ирис клацнули зубы. Одновременно с этим вынул из кармана жилета свернутую купюру и протянул ювелиру.
– Можно мы поговорим наедине? И принесите нам кофе.
Деньги, как всегда, сотворили чудо, и толстяк даже не подумал возражать, когда Виттор втолкнул Ирис в соседнее помещение, оформленное в виде небольшой комнаты отдыха, где особо важные посетители могли посидеть на уютном диване и не спеша выбрать товар под чашечку кофе, а иногда – и под трубочку опиума.
– Что ты себе позволяешь?! – зашипела она разъяренной кошкой, отпрыгивая от Виттора. – Так и будешь приплачивать каждый раз персоналу, чтобы трахать меня, где придется? В подсобках магазинов? В коридоре своего клуба? В гардеробе парламента? Я выросла из твоих игр, Виттор, сколько можно тебе это повторять? У меня новый любовник. Моложе тебя в два раза. И горячее раза в три.
– Ты наслаждаешься, унижая меня, да, Ирис-детка? – покачал он головой, надвигаясь на нее и ослабляя узел галстука над вырезом жилета. – Тебе нравится мучить меня? Ты всегда меня мучила, играла мной, как хотела. А ведь мы могли быть счастливы. До сих пор можем. Я всегда мечтал быть с тобой, только с тобой.
– Ты сам унижаешься, – отрезала Ирис и попятилась. – Не боишься, что жена узнает о нашей встрече? Раньше боялся.
Виттор рассмеялся, искренне и очень естественно, как и все, что он умел делать.
– Да плевать мне на эту толстую корову! Я же говорил тебе, Ирис-детка, что нужно лишь немного подождать. Что я буду твоим, как только подохнет ее папаша, который грозился лишить меня денег, – Виттор развел руками, – и вот он, наконец, подох! И уже давно! А ты не дождалась. Нет в тебе терпения, конфеточка, и любви ко мне нет. Тебе нравится меня мучить даже сейчас, когда я у твоих ног.
В подтверждение своих слов он опустился на колени, обхватил бедра Ирис и прижался щекой к ее животу. Она смотрела на его склоненную голову с густыми, как у молодого мужчины, волосами и ощущала, какой невыносимый холод идет от его рук. Острые морозные иглы сковывали ее ноги, пронзали бока, подбирались к груди, спирая дыхание, и там, между ребер, они грубыми твердыми пальцами останавливали ее сердце.
– Уйди, Виттор, – произнесла Ирис тихим голосом, и если бы он в этот момент догадался взглянуть ей в лицо, то ужаснулся бы от дикого, полного ненависти выражения глаз. – Возвращайся к семье, где тебе самое место.
Но поднимать голову он не стал, а только еще крепче стиснул ее колени и поцеловал через ткань юбки низ ее живота.
– Ты – моя семья, детка, – проговорил он, – помнишь? Ты была у меня первой, а я был первым у тебя. Такое не забывается. Это на всю жизнь. Если бы ты умела любить, ты бы это знала.
Они действительно были первыми друг у друга, и память запела внутри Ирис, прокладывая тонкую проталинку под грубой коркой парализовавшего сердце льда. Она вспомнила тот день, когда впервые, робко держась за руку матери, переступила порог уважаемого дома, где жила семья Виттора. Его мама болела, долго и страшно, и поэтому – как последнюю панацею для облегчения страданий – ведунью позвали помочь. Врачи к тому времени только разводили руками, дорогостоящие курсы лечения не приносили улучшения и даже хваленая магия, заживляющая раны белых волков, была не в силах остановить гниение внутри тела несчастной женщины.
Взрослые поднялись наверх, в спальню больной, откуда доносились протяжные мучительные стоны, а маленькую Ирис предоставили заботам кухарки. Впрочем, у той вскоре едва не сбежало молоко, и непоседливая любопытная девочка оказалась без присмотра. Какое же впечатление на нее, жившей в бедной лачужке, произвел тот дом! Огромными глазами Ирис рассматривала суровые лица на портретах, оформленных в темных тонах, дышала на фигурное мозаичное стекло в коридорных дверях и скользила своими потрепанными башмачками по гладкой холодной плитке, выложенной орнаментом в виде
