цветов.
В одной из чудесных комнат она увидела сидевшего за столом мальчика. Тот явно скучал, подперев кулаками щеки, перед доской в черную и белую клетку, на которой, как подсолнухи на поле, густо торчали фигурки, вырезанные из оникса и горного хрусталя. Каждую такую игрушечку венчал позолоченный символ, и у некоторых фигур эти символы были разные, а у других – повторялись.
Ирис застыла в восхищении, разглядывая это чудо, а Виттор разглядывал ее. Так они и познакомились.
– Нравится? – спросил он.
– Да…
Ирис перевела свои восхищенные глазенки и на мальчика, ведь он не только владел фигурками, но и знал какие-то особые правила, по которым следовало с ними играть, и тот вдруг переменился в лице. Тогда она подумала, что очень понравилась ему, и только позже, гораздо позже, с непростительным опозданием узнала, что Виттору нравились все, кто смотрел на него такими глазами.
А всех, кто не смотрел, он презирал или начинал игнорировать.
Мать Ирис знала свое дело, и отец Виттора не мог на нее нарадоваться. Узнав, в каких условиях проживает ведунья с крошкой-дочкой, он незамедлительно забрал их и поселил под крышей собственного особняка, выделив достойную комнату и содержание. Так мальчик, владеющий драгоценными фигурками на доске, стал для маленькой девочки лучшим другом.
Они действительно стали очень близки, проводили все дни рука об руку, устроили себе тайное убежище в саду, в домике, специально установленном в ветвях раскидистого дуба, и могли часами просиживать там, играя. Заводилой, конечно, всегда был Виттор, Ирис только послушно выполняла все команды и принимала те роли, которые ей отводились. Когда им доводилось делить угощение, она всегда уступала ему лучшие кусочки, но зато он никогда не давал ее в обиду, и если кто-то из его мальчишек-друзей, приходивших в гости, начинал дразнить Ирис, то тут же получал в глаз. Наверно, они оба тогда наслаждались своей дружбой и своим счастьем: она поклонялась, он принимал поклонение.
Им не приходилось расставаться ни на миг – отец Виттора оплатил обучение Ирис, и она ходила в ту же школу, что и ее друг. Но болезнь его матери по- прежнему требовала больших денежных вложений, и взрослым все труднее становилось скрывать от детей то, что на счету каждая монетка. Ирис ценила то, что дала ей другая семья, и старалась всегда быть тихой и послушной девочкой, но, наконец, случилось неизбежное: у семьи Виттора не осталось средств, чтобы платить за нее, и дорогую хорошую школу пришлось бросить.
Она приняла это покорно и без слез. Виттору требовалось больше, он почти вырос и должен был стать достойным представителем своего рода, его дополнительные занятия съедали последние жалкие монеты, не говоря уже об одежде, которая постоянно требовалась для быстро подрастающего молодого человека, и Ирис все эти потребности понимала. Виттор и сам не раз жаловался на бедность.
– Когда она уже сдохнет? – цедил он сквозь зубы и сжимал кулаки, наблюдая, как слуги выносят из дома очередную картину, статуэтку или сервиз, чтобы отец мог продать это на благотворительном аукционе и выручить еще немного денег на лечение матери. – Мы уже живем в голых стенах! Сколько можно из нас жилы тянуть!
В такие минуты Ирис становилось страшно. За прошедшие годы особняк и правда растерял былое величие и от него оставались одни стены, но пугало ее другое. Она сидела рядом с Виттором, держала его за руку, утирала его злые слезы, гладила по спине и шептала:
– Нельзя говорить так. Нельзя. Это же твоя мама. Она вылечится. Вот увидишь. И все будет хорошо.
– Не хочу, чтобы она вылечивалась! – взрывался он, отпихивая ласковые руки Ирис. – Почему я должен ждать! Это мои деньги! Это мое наследство! Хочу жить, как все нормальные люди, а не давиться за кусок хлеба! Почему твоя мать не может просто ее упокоить? Она же ведьма! Вот пусть и сделает ведьминское дело.
Однажды Ирис не выдержала и передала эти слова своей маме.
– Ты могла бы убить нашу хозяйку? – спросила она, когда они вечером сидели вдвоем у камина и расчесывали друг другу волосы перед сном. – Не из плохих побуждений, а из жалости. Ты же видишь, как она мучается. Ты излечиваешь ее, причем ценой собственного здоровья, вон посмотри, какая сама худая стала, а ей через месяц-другой снова становится хуже. И все сначала. От этого все страдают.
– Не все, – вдруг тихо ответила ее мать, сложив на коленях натруженные, перевитые прожилками вен руки. – Мы же с тобой не страдаем.
На мгновение Ирис потеряла дар речи. Она уставилась на мать, приоткрыв рот, а та с извиняющейся улыбкой погладила ее по щеке.
– Если наша хозяйка вылечится, мы больше не будем нужны этому дому, доченька. Если она умрет – в нас опять же перестанут нуждаться. Где бы ты жила сейчас, если бы не она? В лачуге с крысами? Ела бы прогнивший картофель? Бегала бы со шпаной? Посмотри на себя, ты одета не хуже лаэрды, ты обучена почти как лаэрда и практически покорила сердце молодого хозяина. Тебя ждет блестящее будущее, моя девочка.
Ирис моргнула, ощутив, как земля уходит из-под ног.
– Мама, что ты такое говоришь… – прошептала она. – Никакая я не лаэрда. Мне даже школу пришлось бросить.
– Но ты проучилась в ней достаточно, – парировала мать, – а остальное догонишь позже. Ты ведь сообразительная у меня. Хозяйка выздоровеет, когда ты станешь совсем взрослой и устроишь свою жизнь.
– Мама, на что ты меня толкаешь, – покачала Ирис головой, – ты же сама не такая! Ты же никогда с людей денег не брала, а теперь убеждаешь меня
