— Слон, — прошептал Траунс.
— Слава богу, — ответил Суинбёрн. — А то я подумал, что это ты.
Траунс ответил храпом, с успехом бросив вызов толстокожему.
Суинбёрн опять лег и посмотрел на небо. Протянув руку в карман, он вынул оттуда стрелу Аполлона с золотым наконечником, которую носил с собой со дня смерти Томаса Бендиша, и направил ее на звезды.
— Я иду к тебе, граф Цеппелин, — прошептал он.
Спустя полчаса он вскарабкался на ноги и потянулся. Потом взглянул вниз, на спящего приятеля, и решил оставить его под деревом. С Пружинкой ничего не случится. Даже самый храбрый хищник, отважившийся войти в деревню, испугается такого вулканического грохота. Кроме того человек из Ярда и так скоро проснется, когда начнется ночной дождь.
— Герберт, — пробормотал Суинбёрн. — Пойду-ка я и почешу язык со старой консервной банкой.
Он, пошатываясь, пошел прочь, остановился, когда штаны сползли на ледышки, поднял их, застегнул пояс и направился к палатке философа.
Он откинул клапан и вошел внутрь.
— Эй, Герберт, я не хочу спать даже на чуть-чуть. Давай...
Он покачнулся и замолчал. Заводной философ совершенно неподвижно сидел за самодельным столом. Одетый во множество одежд, он выглядел как куль со стиркой.
— Герберт?
Никакого ответа.
Суинбёрн подошел к другу, положил ему руку на плечо и толкнул.
Спенсер не шевельнулся.
Завод кончился.
Поэт вздохнул и повернулся, собираясь уйти, но тут его внимание привлекла книга на столе. Собственно большой блокнот, на переплете которого было написано:
Внезапно Суинберну захотелось узнать, как далеко продвинулся Герберт. Он взял книгу, открыл ее на первой странице и прочитал:
Поэт нахмурился и перелистнул несколько страниц.
Он стал перелистывать страницы, пока не добрался до последней, на которой было написано:
— Клянусь перьями шляпы тетки Агаты! — воскликнул он.
На следующий день Уильям Траунс пожаловался на головную боль, Манеш Кришнамёрти свалился с малярией и в Угоги прибыл гонец. Последний пробежал весь путь от Мзизимы с посланием для Изабель от тех Дочерей аль-Манат, которые остались около быстро растущего прусского поселения. Его первые слова к ней на суахили, переведенные Бёртоном, были:
— Ты должен хорошо заплатить мне, потому что я бежал быстро и очень-очень долго.
Бёртон уверил его, что он получит достойную награду.
Человек закрыл глаза и монотонным голосом пересказал сообщение. Он говорил по-арабски, хотя, очевидно не знал языка и просто повторял, как попугай, то, что ему сказали.
