— И я. Я не отмечаю даты в дневнике с... — Он замолчал, потом недоуменно развел руками. — Очень давно.
Уйдя из Зивы, они прошли через широкие холмистые саванны и взобрались на плоскогорье Угого. Отсюда они могли видеть далеко позади бледно- лазурные горы Усагара, покрытые туманом и прорезанные багровыми полосами. Впереди, на западе, местность опускалась в широкую равнину, заросшую коричневыми кустами, среди которых торчали гротескно изогнутые калебасовые деревья и бродили стада слонов; потом земля опять поднималась, становясь чередой грубых холмов. На юге и на севере торчали заросшие зеленью каменные бугры.
Пересекая равнину, они натыкались на деревни, в которых жили люди народа вагого, которые, не так страдая от опустошительных набегов работорговцев, были намного менее робкими и намного более любопытными. Они толпой вываливались из деревень, чтобы посмотреть на проходящих мимо
Однако, хотя простые люди обычно считали сафари Бёртона чем-то вроде карательного отряда, который должен отомстить Спику за его преступления, старейшины, с которыми говорил исследователь, были намного более подозрительны. «Что будет с нами, — спрашивали они, — когда твой народ завоюет нашу землю?»
Бёртон не мог ответить на этот вопрос, и это заставило его все больше и больше думать о Пальмерстоне.
«
Исследователь чувствовал, как в нем нарастает тревога.
Они остановились на день около деревни Кификуру, первой, в которой говорили на языке ньямвези, а не на суахили.
Суинбёрн с удовольствием читал жителям свои стихи. Те, разумеется, не понимали ни слова, но громко смеялись над его странными ужимками и прыжками, над нелепыми жестами и экстравагантными гримасами. Неизвестно почему, но больше всего им нравился куплет из «Походного марша», и они требовали повторить его снова и снова.
Куда мы знаем, и откуда,
Нам все равно, каким путём.
Пускай желаний странных груда,
И трепет перед новым днём,
И боль несчастий нам мешают — мы напрямик идём.
Что-то в самой первой строчке вызвало большое веселье аудитории — быть может, ритм, или звук слов — и весь остаток дня крошечный поэт ходил в окружении толпы детей, которые распевали:
— Кодамынаем! Изакуда! Наамравно! Каакпуте!
— Ей богу, Ричард, — воскликнул Суинбёрн. — Я себя чувствую как проклятый Крысолов из Гамельна! Но разве эти мелкие плутишки не чудо, а?
— Они будущее, Алджи! — ответил Бёртон и в то же мгновение почувствовал, как сердце защемило от непонятной печали.
На следующее утро экспедиция собрала багаж и пошла дальше. Бертон уносил с собой растущее разочарование и тревогу. Остальные решили, что он погрузился в размышления. Он сидел на муле, его черные глаза горели, челюсть, скрытая под длинной кустистой бородой, была крепко сжата.
Сезон дождей закончился, и на равнине, покрытой длинной жесткой травой, уже появились глубокие трещины. Им потребовалось два дня, чтобы пересечь их, и все это время Бёртон почти не разговаривал. Потом они прорубились через густые джунгли и оказались на огромной поляне, шириной не меньше десяти миль. Именно здесь его поджидал великий вождь племени вагого по имени Магомба, с которым у Бёртона были неприятности в 57-ом. Магомба потребовал, чтобы Бёртон заплатил
Магомба был человек с черной как смоль кожей и тысячью мелких морщинок. Клочки скрюченных седых волос вызывающе торчали на его наполовину лысой голове; белки глаз пожелтели, а зубы стали коричневыми. С мочек свисали такие большие медные кольца, что почти доставали до плечей.
Он — одни кости и суставы — сидел на стуле в
Бёртон и Саид сидели перед ним на полу, скрестив ноги.
— И еще
— Что случилось, О Магомба, — спросил Бёртон. — Расскажи мне.
— Один из людей твоего народа...
— Не моего! — прервал его Бёртон. — Они враги моего народа!
