Попрощались и покинули пасынка.
Как ни странно, мысли, владевшие гуслярцами в ту ночь, были схожими.
Первая очередь мыслей овладевала по дороге домой: «И какого чёрта мы ухлопали вечер? Неужели опять попались на удочку этого сумасшедшего изобретателя?»
Так же, кстати, думал и профессор Минц. С одним отличием. Вместо «сумасшедшего изобретателя» в его мыслях фигурировал этот идиот Ложкин, который, впрочем, был ни при чем.
Вторая мысль была ответом на вопрос жены, дочери или любовницы: «Где ты весь вечер шлялся?» – «Встречались на политическом собрании с одним человеком».
Третья мысль приходила в три часа ночи, когда они просыпались и долго лежали в темноте, глядя на полную луну за окном и думая: «И на что мне сдалась эта лягушка? Не видел никогда противнее рожи… хотя в ней что-то есть».
И наличие чего-то еще более раздражало.
Утром, независимо друг от друга, все вчерашние собеседники встали пораньше, тихонько почистили зубы и поспешили к редакции «Гуслярского знамени».
Но таинственность не помогла.
Город невелик, и шаги на рассветных мостовых разносятся по всей округе.
Уже на площади Землепроходцев пути их сошлись.
Некоторые улыбались и здоровались, а другие, как Ложкин, взявший с собой двух соратниц по движению и красный флаг, сделали вид, что никого не узнают.
Как вам известно, редакция выходит на узкую Советскую площадь, отороченную Гостиным двором и бывшим зданием горкома – горисполкома.
Перед горкомом стоит деревянная трибуна, покрашенная синей краской. На нее при коммунистах восходили отцы города и передовики, чтобы махать демонстрантам.
С тех пор трибуна пустовала. Иногда кто-нибудь организует санкционированный митинг, да никто на них у нас не ходит.
Но сейчас у трибуны стояли люди.
А с трибуны выступал харизматик, Золушка Иванов.
И он говорил:
– Хватит! Хватит нам топтаться на месте, совершенно не развивая экономику и топчась на месте. Нашему обществу, пережившему тяжелые времена развала Союза и предательства интересов, в частности, я должен обратить ваше внимание на порочное поведение моего так называемого отца Иванова Эдуарда, который с моими сводными братьями, не побоюсь этого слова – предателями интересов нашего Отечества и, возможно, лицами кавказской национальности, кормил меня только кроличьей тушенкой, от которой получается несварение желудка.
Небольшая толпа слушателей Иванова Семена глухо зашумела.
– Когда мы с вами пойдем к светлому будущему нашего города, не забывайте, кто стоял у нас на пути!
Харизматик поднял к небу кулак, и все его слушатели послушно подняли к небу кулаки.
– А пока попрошу вас вкладывать добровольные взносы на дело нашей партии. Членские билеты получите послезавтра!
Он щелкнул пальцами, и из-за его спины вышла хорошенькая девушка, которую Удалов отлично знал, потому что она торговала канарейками на городском рынке.
Хорошенькую девушку звали Тамаркой. Иванов Семен, обращаясь к толпе, заявил:
– Каждый, кто внесет десять рублей, получает звание рядового необученного. Водораздел лежит за пятью баксами. Это значит функционер-активист. За двадцать баксов принимаем в Центральный комитет.
– А что за партия? – крикнул из толпы Минц.
– Партия народного освобождения, Лев Христофорович, – ответил Иванов Семен. – Мы идем на выборы губернатора единым списком. Вас я приглашаю в консультанты бесплатно.
– То есть ты мне не будешь платить? – удивился Минц.
– Ни копейки с тебя, профессора, не возьму! Помогай, строй наше движение, рука об руку, полным ходом, поспешай, не болей!
– Я знаю, кто он, – тихо сказал Корнелий Иванович. – Он органчик.
– Из города Глупова? – спросил Грубин.
– Оттуда, брат, оттуда.
– А мы хотели еще кое о чем посоветоваться, – промямлил Минц.
– И не мечтай, Христофорович! Время советов безвозвратно кануло в Лету. Можно сказать, в зиму.
– В яму! – сказали хором его сводные братья, которые уже влезли за его спиной на трибуну.
