– Я догадывалась. А почему он так поступил?
– Зависимость от морфия и недостаток денег. Мы были у озера, и однажды я увидела его с той француженкой на поляне у дороги. Жили мы уединенно и ни с кем не встречались; я удивилась и решила послушать, о чем они говорят. Они согласовали цену, и Делакруа сказала, что утром пришлет за мной своих людей. Мой отец… господи, он сказал, что мог бы выручить за меня и больше. – Пенелопа тряхнула головой. – Понимаешь, он торговал мной, чтобы решить свои проблемы. Я так разозлилась!.. Подождала, пока он закинется, а потом отволокла его к озеру и заплыла с ним на самую середину. Он плавать не умел. Когда я добралась до Генезиса и встретила Колби, я в растерянности даже не поняла, что он из людей Делакруа. Я в первый раз осталась одна, а он предложил мне помощь. Такой добрый, такой очаровательный… В общем, ты и сама знаешь.
– Почему ты мне лгала?
– Думаешь, легко признаться в убийстве?
Нелегко. Черт, совсем нелегко. Я не могла забыть, как помертвело лицо Кабана, когда нож вонзился в его горло. Я все еще чувствовала его дыхание. Я убила его, но не только он был заперт в моей голове. Не только он… Да, трудно признаться кому-то в том, в чем боишься признаться сама себе.
– Я доверяю тебе, Элка, – сказала она, и я нежно ее обняла ее.
Потом она склонила голову мне на плечо и спросила:
– Ты собираешься сделать что-то плохое?
В глазах запекло, словно в них попали искры от костра. Уже сделала. Столько всего сделала… Одним больше, одним меньше. Окутанные спокойствием, мы молча сидели на пороге нашей хижины, на нашей земле, – только мы вдвоем, да огонь в печке. Я не хотела портить ложью такой прекрасный миг.
Уж лучше промолчать, чем солгать.
Пенелопа почувствовала, как напряглось и застыло мое плечо под ее щекой. Она выпрямилась и взяла меня за руку.
– То, что было с Крегаром, теперь не имеет значения. Ты совсем другой человек. Ты не он.
У меня задрожал подбородок.
– С чего ты решила?
– Крегар не выпустил бы меня из того ящика и не стал бы вытаскивать из реки.
Он бы вытащил, но только для того, чтобы позже убить самому.
– Под всей этой грязью скрывается настоящий бриллиант. – Пенелопа вытерла пальцем пятно с моей щеки. – Ты бриллиант, Элка, – чистый и бесценный.
– Ты ведь не знаешь… – почти выкрикнула я.
Все вокруг расплылось из-за хлынувших слез.
– Я знаю достаточно, – ответила она тем странным голосом, каким рассказывала о своем отце. Я не говорила ей о… о том, что Лайон заставила меня вспомнить. А Пенелопа сейчас смотрела на меня со смесью жалости и снисходительности, как тогда, в Халвестоне, когда услышала, что случилось с сыном доктора и его бедными ногами. Значит, она знала, что делал Крегар и что делала я.
Слезы высохли. Снег остудил охвативший меня жар, и Пенелопа кивнула, прочитав мысли на моем лице.
Стыд наполнял мои вены, словно река Юкон. Я встала, медленно спустилась с крыльца и побрела по снегу, разрушая его идеальную белизну, как уже разрушила все остальное.
– Элка… – Пенелопа тоже встала, но я не смогла взглянуть ей в глаза и больше не смогу. – Элка, все в порядке, – твердила она. Нет, не в порядке, совсем не в порядке. Она все поняла. Я-то думала, что здесь, на реке Тин, я стану свободна и буду жить нормальной, спокойной жизнью. Дерьмо все это, а я чертова идиотка. Пенелопа знала, что Крегар сделал с сыном доктора, черт, да все знали. Она сложила два и два и получила четыре. Получила меня. Она украдкой заглядывала в запертые двери в моей голове, пока я не смотрела, и моя темная половина хотела вмазать ей по хорошенькой щечке – за предательство. Вот что это было – самое настоящее предательство. Она знала то, в чем я даже себе боялась признаться. От гнева и ярости я заскрежетала зубами, мускулы напряглись. Меня начало трясти, а в глазах вновь запекло.
Я старалась удержать в себе этот жар, чтобы он не вырвался и не растопил весь мир. Я впилась зубами в губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Мой желудок сжался, и меня вырвало прямо на снег.
Огромный, пузырящийся красный сгусток. Вот оно! Все начало проясняться. Кровь на снегу – вот какой след я оставляю.
– Я иду на охоту, – сказала я и вбежала в хижину. Не могла на нее смотреть. Я схватила нож и шляпу и вылетела наружу. Пенелопа попыталась меня удержать, но я оттолкнула ее. Она что-то говорила, но я не слушала. В наших отношениях была такая чистота, какой никогда не было у нас с Крегаром. Мы обе вылезли из тех ящиков для новой жизни, а Пенелопа запачкала ее кровью и дерьмом. Черт, она знала и ни слова не сказала мне. Знала о моей гнилой сущности, о моем позоре. Я не могла смириться с тем, что совершила; как же мне, черт возьми, смириться с тем, что человек, который мне дорог, знает обо мне все? Почему она не убежала от меня с воплями? Почему она все еще здесь?
Потом я сообразила. Она влезла не во все двери в моей голове. Одна по-прежнему была закрыта на висячий замок, и ее защищали цепи и засовы. Если бы Пенелопа открыла и эту дверь, если бы узнала, что прячется за ней, то сбежала бы из нашей хижины, сверкая пятками и зовя Лайон с ее шестизарядным
