всматривания в переливы угольев заболели глаза, и его снова затянуло в сон, как в омут.
Во сне широко текла черная вода, медленно уходило в воду плоское днище опрокинутой лодки. В темной реке барахтались люди. Они подплывали к освещенному факелами берегу, выползали на песок – как мотыльки на свет. В жарком круге огней стояло странное высокое сиденье, и на этом железном стуле, как на насесте, сидел смуглый молодой человек. Парс, судя по бритой блестящей голове и длинным обвислым усам. Кругом гомонили на фарси. По плоско шлепающим о берег волнам скакали отблески факелов. Облипшие, мокрые, дрожащие люди еле стояли на ногах. Кто-то, не стесняясь, плакал. Парсы хохотали и тыкали пальцами. Кому-то из выловленных накинули на шею аркан и потащили – всадник прибавлял ходу, а человек кричал и жалко хватался за тянущуюся за лошадью веревку.
Из мокрой жалкой толпы выдернули еще одного – молодого человека с аккуратно подстриженной бородкой, бритого на парсийский манер, но слишком бледнокожего, чтобы его можно было принять за хорасанца. Он дрожал в одной рубашке и жалко придерживал штаны. Хохот усилился. Смуглый парень не спеша слез со своего стула. И потянул из ножен короткий, широкий и прямой парсийский меч.
Полураздетый мокрый юноша вдруг выпрямился и что-то выкрикнул. Погрозил рукой. Гомон стих. Юноша крикнул еще:
– Все мы от Всевышнего и к Нему возвращаемся! Я потомок Али! Я ваш халиф, вы не смеете прикасаться ко мне!
Парс шагнул к нему и коротким точным движением ткнул мечом под ребро. Юноша упал без звука. Тело подхватили за босые ступни и поволокли к воде. Заплывающая темным рубашка задралась до подмышек. Из широкой раны, оставленной лезвием, текла густая черная кровь.
…Встрепенувшись – холодный пот стекал между лопаток и холодил спину, – Тарег поплотнее натянул на плечи соболиную шубу. В жаровне пылало ярко-ярко, видно, поленья просушились и занялись гудящим, быстрым огнем. Озноб, тем не менее, не отпускал. Щемящая тревога расползалась под грудиной, сжимала в кулак сердце.
Аль-Амин убит. Убит.
Тебя обманули, Тарег, прошептал он чернильному мраку вокруг раскалившейся железной чаши с цветком пламени. Не будет никакой ссылки в Ракку, не будет никакого лекарского надзора… Халиф убит, и на его место заступил новый властитель.
Тарег пощупал горло – его не сдавливало, но и не отпускало. Поводок выбирала сильная, уверенная рука, петля гейса плотно облегала шею. Новый хозяин знал, что делал.
«Когда все… завершится, тебя вызовут фирманом в столицу». «Когда все завершится» – аль-Мамун умел говорить обиняками. А врать в глаза и преступать клятвы милый юноша Абдаллах умел еще лучше…
Каков выродок! Как он сумел?! Глаза в глаза!.. Как он сумел обмануть нерегиля?!..
Горло все-таки стиснуло – ага, не пускаете. А я все равно буду рваться!..
– Где же Твоя справедливость, Единый? – зарычал Тарег в темноту. – Или у тебя нет договора с людьми? Мне – удавку, а им – вседозволенность? Это, по-Твоему, справедливость?..
Петля гейса душила, перед глазами плыло.
– Прости меня, Юмагас, – хрипел он, пытаясь нашарить руками полынью. – Юмагас, беги… Прости меня, дурака, хватай мальчика и беги!..
Раскашлявшись, он вцепился в невидимую веревку – дайте воздуха, суки. А потом открыл глаза и увидел: в полынье снова расплывались белесые разводы тихого потустороннего света. Впрочем, полыньи не было: просвет в толстом зимнем льду затянула прозрачная неровная корочка. Такая выступает на усилившемся морозе. Под темной водой светлело – там белел под солнцем песок.
По песку шлепали ноги верблюда – тот бежал, бежал, его нещадно охаживали по бокам. Из-за занавеса паланкина высунулось искаженное страхом смуглое личико – девушку трясло так, что серьги звенели. По щекам текли слезы:
– Госпожа, госпожа!.. Они догоняют! Парсы догоняют!
Топот копыт, с морды коня летит пена. Верхом – старый знакомец, Элбег, из-под чалмы на лоб течет пот:
– Шади, гоните, гоните вдоль канала, не останавливайтесь, мы их задержим!..
Тарег, задыхаясь, заколотил ладонями по льду: сколько у тебя людей, Элбег?! Сколько?!
Белый песок, пыль, солнце в зените. От мертвых холмов мчит отряд верховых, блестят копья. Вокруг верблюда топчется пятерка всадников. И это все?!
– Пусти меня туда! – заорал Тарег, свирепо царапая ледяную прозрачную толщу. – Пусти меня! Не имеешь права! Слышь, Ты, Единый?! Не имеешь права!
Петля сдавила горло, голоса не осталось, он молотил кулаками по мертвому морозному стеклу, хрипя и кашляя.
Переодетая мужчиной Юмагас вылезла из плетеной корзины, поцеловала малыша в лоб. Ревущего Мусу прижала к себе смуглая девушка в длинных сережках, мальчик ревел, девушка бестолково трясла серебряной погремушкой и истекала слезами.
– Гони! – гаркнул Элбег верблюжатнику.
И посмотрел в глаза заплаканной девушке:
– Шади, не оглядывайся, спасай ребенка!
