Бетагемот

— Еще немного. Места вокруг городов опасные.

— Я думала, мы уже выехали из-под действия поля.

— Дело не в раке. А в людях. — Уэллетт включила автопилот и откинулась на спинку сиденья. — Тут мно­гие шатаются около анклавов и начинают очень сильно завидовать.

— А что, Мири с ними не справится?

— Порежет на тысячи мелких кусочков, спалит или удушит. Мне просто не хочется конфронтаций.

Кларк покачала головой:

— Поверить не могу, что нас не впустили бы в Огасту.

— Я же говорила. Анклавы сами по себе.

— Тогда тебя зачем посылать? Если все такие эгои­сты до мозга костей, то какой смысл помогать пусто­шам?

Уэллетт негромко хмыкнула:

— Где ты была последние пять лет? — Потом махнула рукой: — А, глупый вопрос. Мы тут не из-за альтруизма, Лори. Куча лазаретов, лизунцы...

— Лизунцы?

— Пищевые станции. Все это комплекс мер, чтобы держать дикарей подальше от баррикад. Мы им кинем пару подачек, может, у них и пропадет желание прита­щить Бетагемот к нам домой.

Вполне разумно, с неохотой признала Кларк. И все же...

— Нет. Они не станут посылать самых лучших и са­мых умных просто сдерживать толпу.

— Вот именно.

— Да, но ты...

— А что я? Я что, по-твоему, самая лучшая и самая умная? — Уэллетт хлопнула себя по лбу. — Что, во имя всего живого, навело тебя на эту мысль?

— Я видела, как ты работаешь.

— Ты видела, как я получаю команды от машины и выполняю их, особо не лажая. Пара дней тренировки, и ты, по большей части, справишься не хуже.

— Така, я не об этом. Я видела, как работают врачи. Ты — совсем другое дело. Твое... —В голову сразу при­шло выражение, о котором Така уже говорила: «общение с пациентами». — Тебе не все равно, — закончила она фразу.

— Ох, — Така уставилась куда-то вперед. — Не путай сострадание с компетентностью. Это опасно.

Кларк внимательно посмотрела на нее:

— Опасно. Какое-то странное слово для такой темы.

— В моей профессии компетентность людей не уби­вает, — ответила Уэллетт. — А вот сострадание может.

— Ты кого-то убила?

— Трудно сказать. Вот в чем сущность некомпетент­ности. В отличие от умышленного вреда ее не так легко определить.

— И сколько? — спросила Кларк.

Уэллетт перевела взгляд на нее:

— Ты счет ведешь?

— Нет. Прости, — Лени отвернулась.

«Но если бы вела, — подумала она, — то легко заткнула бы тебя за пояс». Она понимала, что такое сравнение несправедливо. Когда чья-то смерть слиш­ком много для тебя значит, она может оказаться куда большим бременем, чем тысяча трупов. Если тебе не все равно.

Если у тебя есть сострадание.

Наконец, они съехали на отдаленную поляну дальше по склону. Уэллетт разложила койку и легла спать, что-то неразборчиво бормоча. Кларк неподвижно сидела в крес­ле, сквозь ветровое стекло наблюдая за серой ясностью ночи: за серой травой на лугу, за темно-серыми рядами хилых елей, за покрытыми струпьями, потертыми кам­нями. За небом, затянутым облаками, словно покрытым бумажной салфеткой.

Сзади послышался слабый храп.

Пошарив за сиденьем, Лени вытащила свой рюкзак. Сосуд для линз лежал на самом дне — жертва хрони­ческого пренебрежения. Она долго держала его в руке, прежде чем открыть.

Каждая линза полностью закрывала роговицу и даже больше. Они сидели плотно и, когда Кларк начала их снимать, словно потянули за собой глазные яблоки, а по­том оторвались с легким хлопком.

Впечатление было такое, словно она не просто сняла линзы, а вытащила себе глаза — как будто ослепла. Или вновь оказалась на дне океана, там, где не было ника­кого света.