— Не будет ли ваша ласка дать мне напиться? — попросил козак.
— Сейчас, — ответила Галя; и сейчас подала ему воды в окошечко.
Козак напился.
— Спасибо, девушка, — сказал он. — Какая славная вода! Из Днепра берете?
— Нет, из колодца.
— А где же тут у вас колодец?
И козак принялся осматриваться в вечерней тьме и искать колодца.
— Далеко, на лугу, вон там, под горою, — показывала ему Галя.
— Чудесный у вас луг какой: и Днепр шумит, и деревья кругом, и горы; свежо, благодатно! Хорошо вам, верно, жить!
Гале самой вдруг почему-то показалось, что тут вправду житье несравненное, и она ответила козаку:
— О, жить тут славно!
— А в город вы часто ходите? — спросил козак.
— Каждый день хожу.
— Каждый день? на работу?
— Да, на поденщину.
— Что ж, работы вволю всегда? Добрая работа?
И Гале опять почему-то показалось, что вправду работа добрая, и она ответила козаку:
— О, добрая работа!
— И родня у вас в городе есть? — спрашивал козак, до того любознательный!
— Нет, у меня никого нету в городе родного. Я сирота.
— И одни живете тут?
— Одна живу.
Кажись, так мало они говорили и сказали друг другу, а времени много прошло. Звезды, все слабей и слабей мерцая, словно уходили все дальше в лазурь; стало свежей; с Днепра ветерок потянул и с другого берега перенес запах цветущих там тополей. Не козак и не Галя спохватились, что рассвет близко, а наднепровская чайка его почуяла и пронеслась с криком над Днепром.
— Прощайте! — промолвил козак.
— Прощайте! — промолвила Галя.
И козак ушел по дороге в город. И Галя, проводивши его глазами, еще долго провожала мыслями, пока забылась кратким сном до утра, тут же, у окошечка, склонившись головой на сложенные руки.
Когда она проснулась, яркие солнечные лучи задали ей светом в глаза неожиданно: она проспала утреннюю зарю — вот тебе раз! И Галя засмеялась небывалому случаю, и стала спешить на работу, и, умываясь, уронила кувшин с водой нечаянно, и опрокинула ведро ненарочно, и все смеялась сама с собой: потому что все, видите, выходило как-то неожиданно, вдруг…
Шибко шла Галя на работу, еще шибче билось у ней сердце, а еще шибче роились мысли… Ей представлялся одинокий-одинокий весенний вечер у окошечка, своя одинокая песня, весеннее тепло, мгла, и свежесть, и мерцание звезд… И вдруг заслоненный свет в окошечке и молодой козак… так вдруг… вдруг… так нежданно!
В этот день Гале случилось работать на огороде вместе с другой женщиной, с которой она и прежде иногда вместе работывала и толковала о людских бедах и напастях, печаль делила, лихо тешила.
— Хоть ложись да умирай! — сказала эта женщина Гале, когда они принялись полоть.
— О, что это вы говорите, любочка! — вскрикнула Галя.
— Что ж я говорю? Что есть, то и говорю.
И вправду, женщина была не жилица на свете: худа, бледна, изможденна.
— Нет, нет, — сказала Галя, — вы не горюйте. Как знать, что впереди будет!
— Что же будет? — возразила женщина. — Ничего, кроме беды да лиха!
— Ой, нет! — вскрикнула Галя. — Все может быть, все! Не ждешь совсем, не чаешь — и вдруг нежданно-нечаянно.
И Галя бросила полотье и оглянулась кругом, словно готова была встретить что-то нежданное-нечаянное…
— Да будет тебе: лиха да еще с лихвою! — проговорила женщина.
— Чего-чего не случается! — защебетала опять Галя. — Все случается! Все может быть!
И Галя поглядела с улыбкой на играющее солнце, будто думая: «Скатись ты сейчас на землю, ясное солнышко, так я не удивлюсь теперь; даже руки подставлю — не боюсь!»
