– Что делали? — Переспросил хилависта. — Ты, давай, по-нормальному говори!
– Ужинали, — пояснил монах. — После вечерей молитвы…
– Не понял, — в голосе Ташура скользнуло раздражение. — Это как это? Вы, что — там по расписанию ели, что ли?
– Ну, да. Утром — завтрак, потом днем — обед…
– Ты мне дурака тут не корчи, — разозлился хилависта. — Я сам знаю, что обед — он сразу после завтрака, а никак не наоборот. И когда ужин, я тоже, представь себе, знаю. Не понимаю только, как вам в головы ваши на макушке бритые пришло еду к молитвам привязать: вот уж одно на другое совсем не похоже… — он рассержено запыхтел, искренне недоумевая — как это некоторые в нелепой своей несуразности могут употребление пищи ради чего-то другого отложить.
– Не слушай ты его, — махнула рукой Осси. — И не отвлекайся, а то так никогда не дорасскажешь.
– Ладно. Не буду, — кивнул Эйрих. — Так вот… Мы ужинали, и как раз тогда прибежал брат Хесса. Ворвался в залу такой весь — лицо белое, губы дрожат, ряса порвана и аж заикается… «Там, — говорит. — Внизу. В покойном зале…» Ну, это где святые у нас схоронены были, — пояснил Эйрих.
– Я знаю.
– Так вот, говорит: там внизу мертвецы пробуждаются. Один уже повылез, и к нему, а он сразу — к нам, а они — в дверь ломиться. Видно уже несколько их повылазило… — Эйрих вздохнул.
– Да ты не волнуйся, — попыталась успокоить его Осси. — Это все уже… Прошло.
– Ну, да… Прошло… В общем, мы потом разобрались — первым-то Святой Жармет восстал, а за ним другие уже, почти сразу. А как они полезли все, так мы их попытались сначала там сдержать, а потом уже, — когда они дверь сломали, — так и отошли. А когда отходили, наставник лестницу обрушил…
– Да, это я видела, — кивнула Осси. — Хорошо обрушил. Ни щелочки не оставил… Только как же они оттуда выбрались?
– Так через погребную — там второй ход был, а его мы прикрыть не успели. А когда сунулись, так они уж тут — во дворе…
– И много их было?
– Да уж хватало… Монастырь-то, считай, уж лет пятьсот стоит. А там не только к святым причисленные лежали. Для них-то отдельный зал заведен, а в общей-то зале, так их, наверное, больше сотни было…
– Ничего себе! — Проскрипел хилависта. И не понятно было — восхищен ли он стойкостью братьев, сумевших такую прорву умертвий удержать и извести, или же наоборот — поражен их глупостью и недальновидностью.
– Да, — брат Эйрих истолковал реплику по-своему и, естественно, в свою пользу. — Тяжело пришлось, и если б вы не поспели… — он глянул на девушку, а ее от этого опять в краску бросило. — То и мне бы там лежать, — монах вздохнул.
– Ну, так, а с чего все началось-то? — Спросила Осси.
– Да, — поддержал ее хилависта. — Чего они повылезали вдруг? Лежали себе и лежали и вдруг, на тебе, — вылезли. Так не бывает…
– Не бывает, — согласился монах. — Да только кто его знает, чего там произошло… Вроде, как сначала все нормально было. До самого прихода Странника… А Странник — что? Пришел да ушел…
– Кто? — Переспросила Осси, не поверив своим ушам. — Кто пришел-ушел?
– Странник, — повторил Эйрих. — Я вот думаю: может это после него так…
– А когда он ушел? — С дрожью в голосе спросила леди Кай.
– Куда он ушел? — Почти одновременно с ней выкрикнул хилависта.
В общем, «когда-куда» получилось…
Эйрих, не ожидавший, что слова его вызовут столь бурную реакцию даже остановился.
– Ушел он как раз в тот день, когда все это началось. Утром. А куда… — он пожал плечами. — Откуда ж мне знать…
Осси смотрела на хилависту, а тот на нее. Причем рты у них обоих были одинаково открыты и со стороны это, наверное, смотрелось очень глупо. Глупо они себя и ощущали. Причем, оба. И в этом, безо всякого сомнения, было полное единение их противоположностей.
– Странник значит? Утром? Рассказывай! — Потребовала Осси. — Все и подробно.
И Эйрих начал рассказывать, хотя рассказывать-то особо нечего было.
С его слов выходило, что пришел Странник ночью. Просто вынырнул из плотной пелены дождя, постучал в ворота и попросился переночевать. На утро долго о чем-то шептался с настоятелем, потом прошелся по залу, пристально вглядываясь в лица монахов. Смотрел, будто насквозь буравил своими серыми глазами, да так, что нехорошо делалось. И все это молча. Ни звука не проронил. Эйриху, правда, улыбнулся и, вроде как, даже собрался что-то сказать, но потом передумал. Ухмыльнулся только, будто увидел что-то забавное, а потом ушел. Слегка припадая на правую ногу и опираясь на посох.
– Нда… — глубокомысленно изрек Ташур после того, как брат Эйрих замолчал, и в воздухе на какое-то время повисла тяжелая, никем не нарушаемая пауза. — Дела… Что-то я ничего не понимаю… А ты?
«А я понимаю, — подала голос Хода. — Кажется…»
