— Я просто велела им пойти в другую комнату. В этом нет ничего такого. Никакого вреда, — настаивает Маура. — Не будь такой брюзгой, Кейт.
«Цок-цок-цок» — доносится снаружи. Это сестра Инесс идет по коридору из своего кабинета.
— Хорошо сработано, Маура, — говорит она.
Маура сияет.
— Шесть — это ведь редкость, да? Это мощно!
— Да, — соглашается сестра Инесс. Однако взгляд ее ястребиных глаз почему-то устремлен на меня. — Мисс Кэхилл, вы что-нибудь почувствовали?
— Да, — признаю я. — Мне захотелось встать и выйти за дверь… и в то же время мне этого не хотелось. Очень странное чувство.
— Ты стала объектом внушения, но смогла сопротивляться ему. — Сестра Инесс смотрит на меня изучающе, будто я — букашка под микроскопом. — То же самое было и в прошлый раз, когда Маура пыталась воздействовать на тебя ментальными чарами, так ведь?
Я киваю. Я не осмеливаюсь посмотреть на свою сестру, но прямо-таки ощущаю, что она пала духом.
— Что ж, шесть объектов — все равно очень хороший результат. До сих пор ни одна из учениц не могла добиться ничего подобного. Хотелось бы мне, чтоб таких способных Сестер было побольше: это очень пригодится нам, когда начнется война. — Сестра Инесс одаривает Мауру своей редкой улыбкой, но ее взгляд снова возвращается ко мне. — Если мисс Кэхилл все-таки согласится провести такой же эксперимент, мне будет проще судить, которая из вас обладает большим могуществом.
— Принуждение — не единственный вид магии, по которому судят о могуществе, — огрызаюсь я.
Ярость искажает черты Мауры. Сестра злилась на меня несчетное количество раз, она частенько презирала меня, ревновала и завидовала мне. Но она никогда так не смотрела.
Так, словно она
На самом деле я вовсе не пыталась принизить достижение Мауры. Дело только в том, что меня пугает ее одержимость ментальной магией. И почему сестра Инесс так в этом заинтересована? Что она задумала?
Все мое тело вдруг охватывает озноб, кожа покрывается мурашками.
«Будто кто-то прошел по моей могиле», — говорит в таких случаях миссис О'Хара.
8
Финн ждет меня в полночь у садовой калитки, на его плаще и волосах снежинки.
— Какая неожиданность! Как ты тут оказалась?
Криво улыбнувшись, он берет мою руку, и мои пальцы сплетаются с его, упрятанными в перчатки. Вопреки гадкой погоде, у него бодрый голос и легкая походка.
— Ты опять забыла перчатки.
У меня не хватает смелости сказать ему, что ничего я не забыла, просто хотела дотронуться до него, не ощущая никаких преград.
— Пойдем в оранжерею, — предлагаю я, дрожа.
Порывы ветра бросают в лицо мелкую снежную пудру, заставляя щуриться. Мы идем по саду, и мои сапожки дюймов на шесть проваливаются в снег. Когда мы наконец добираемся до восьмиугольного стеклянного строения, полы моего плаща, подол платья и сорочки — все это в снегу. Я плету отпирающие чары, и мы входим. Очень хочется сбросить плащ, но я неподобающе одета: на мне нет ни корсета, ни нижней юбки. Когда я собиралась, Рилла только- только заснула, и я боялась разбудить ее вместе с ее неуемным любопытством.
В оранжерее под полом шипят трубы парового отопления. Стеклянные стены запотели от теплого воздуха. В центре помещения тянутся грядки перистых папоротников и растут призовые орхидеи сестры Эвелин. За ними усеяны мелкими яркими плодами лимонные и апельсиновые деревья. В этом оазисе весны и надежды посреди тоскливой нью-лондонской зимы пахнет влажной землей и зеленью.
Финн протягивает ко мне руки и запечатлевает поцелуй на моих холодных губах. Швырнув перчатки на один из столиков, он наклоняется, чтобы получше рассмотреть красный фаленопсис. Я принимаюсь вертеть в пальцах тонкий стебель белой каттлеи.[3]
— Какая красота! Как же это называется? — спрашивает он.
Я знаю о садоводстве больше, чем Финн. Это — исключение; как правило, его знания обо всем на свете куда обширнее моих. Я веду его по проходу.
— Это онцидиум, их еще называют «танцующая леди», потому что они похожи на дамские юбки. А это — дендробиумы. [4] Они не такие капризные, как остальные орхидеи, и поэтому сестра Эвелин разрешает мне помогать ей ухаживать за ними.
