оскальзываясь, шагала по тонкой доске над кипящим котлом.
А если бы она не убила малыша Эксэкю? Женщина замерла, наблюдая за чайками. Птицы выискивали вкусные крошки.
Может, без осознания вины и любви бы не стало. Если бы жизнь Олджуны была благополучна, разве б она понимала все так, как понимает сейчас? Значит, без этого ее теперешнее маленькое счастье не смогло бы стать ценимым. Когда счастья много, вряд ли ощущаешь его так полно и остро.
Где-то близко треснула ветка. По спине пробежал озноб, будто кто-то притаился в кустах и наблюдает. Олени забеспокоились, тревожно уставились на лес позади. Олджуна заставила себя обернуться и увидела, как за кустом шиповника скользнула и пропала серая тень. Женщина в панике кинулась к оленям, прижалась спиной к дрожащему боку верхового. А лишь снова осмелилась глянуть из-под края ладони – тень вышла из-за куста и превратилась в волка. Вздыбив загривок, он поднял распушенный хвост и зарычал. Сердце Олджуны ухнуло в темень. Едва не упала – олень отскочил. Жалобно взмыкивая и мечась в путах, заскакал к берегу.
Уши волка встопорщились, нос вздернулся и пошел складками. Лапы напряглись, готовясь к прыжку. Каким-то посторонним сознанием она отметила, что зверь стар и клыки его сточены. Глаза женщины смежились сами собой, рот открылся от смертельного ужаса, и она… завыла.
– О-о-о-а-а-а-а-у-у-у-уоу-о-о-о! – слабым голосом выводила Олджуна песнь Барро, не понимая, почему она это делает.
Нападения все не было. Через какое-то время ее голос окреп. И вдруг!..
– А-а-а-а-а-у-у-у-у-оу-о-о!
Олджуна открыла глаза. Запрокинув лобастую голову, волк вторил весенней песни любви. На морде его отражалось изумление.
…Север разочаровал одинца. Не было на севере жирных и покладистых быков, которые покорно позволяют прыгать себе на хребет. Не было ни одного оленя там, где они несметными стадами паслись еще в прошлом году. Стужа и темнота бродили и летали в тех местах, как живые. Отойдя подальше от недобрых мест, волк все же отъелся и поздоровел. Доставало разнообразной падали. Хромая лапа, принесшая в жизни кучу неприятностей, начала увереннее опираться о землю.
Одинец остался бы в лесу, где лежали мерзлые трупы. Ему б надолго хватило. По крайней мере, до весны. Он не хотел уходить, а пришлось.
Однажды в небе возникло круглое облако. От него разило рудным духом, каким смердят стреляющие палки, настороженные двуногими на тропах. Уши закладывало от неприятных звуков. А потом в облаке выплыла туманная морда сильного темно-серого зверя с ледяными очами. Он велел разыскать и убить двуногую самку. Старый волк не понимал, как хладноглазый очутился в небе, но сразу признал в нем вожака.
Больше вожак не показывался в небе. Да ему и незачем было показываться: он поселился в голове одинца. Пугал запахом стреляющих палок и без конца приказывал: «Иди! Иди и убей!» Волк не мог отвязаться от ржавого смрада, щекочущего ноздри. Догадывался: если не найдет двуногую – стреляющая палка попадет в него и прикончит. А все-таки шел неохотно. Ему ли, бывалому бирюку, было не знать, что за этой двуногой могут прийти другие на топающих конях!
Одинец выследил женщину и оленей еще утром. Крался за ними, мешкая и волнуясь. Чреватая страшными последствиями охота предстояла не в первый раз. Не так давно было, что волк, обезумев от голода, готовился обрушиться на самку человека. Тогда ему помешали. Нынче, сытый, довольный всем, кроме хладноглазого вожака в голове и запаха стреляющей палки, одинец вначале просто забавлялся. Слежка казалась игрой. Но вожак велел: «Убей!», и волк подчинился, а затем забыл об угрозах. Подневольная вначале, охота увлекла. Он ярко вспомнил горячую кровь живой добычи, и пасть заполнила вязкая слюна.
Кровь! Ее нет у падали. Нет этого чу?дного сока жизни, потому что и жизни в падали нет. Кровь у всех живых существ одного цвета, и у двуногих тоже. Самого чудесного красного цвета среди четырех имеющихся на свете. Серый, белый и черный не так красивы. Не так вкусны…
Волк хотел прыгнуть на двуногую самку, сшибить ее с ног и вонзить клыки в мягкую шею. Он бы прыгнул и убил, несмотря на опасность. В конце концов, все события когда-нибудь происходили и происходят впервые. Одинец почти уже чувствовал на языке вкус нежной кровянистой плоти. Готов был вгрызться, терзать, рвать куски взрывающегося соком мяса… Но самка запела.
Не веря ушам, он съежился, оцепенел и сам не заметил, как вслушался. Песнь рассказывала о великой волчьей весне. В голове одинца мелькнуло что-то неуловимое и в то же время притягательное. Он почувствовал голод – не желудком, а внизу живота. Утоление странного голода обещало быть прекрасным и нежным, полным звезд и поющей луны.
Хладноглазый вожак загрохотал: «Убей ее! Убей!!!» Волк завертелся на месте, словно в нос его ужалила пчела, замолотил воздух лапами и, крутясь на хвосте, врезался головой в дерево. Вожак куда-то скрылся. В ушах, мозгу, во всем теле одинца светло и свободно зазвучала чудесная песнь. И он ей ответил.
Волчица с силой втянула воздух в ноздри и поймала обрывок запаха хромого волка. Чуть позже без труда напала на его след. Еще позже почуяла оленя и фыркнула: дух копытного не волновал ее, она ждала чего-то другого, а этот дух лез в нос и мешал искать. Волчица догадывалась – то, что должно случиться, не связано с добычей и насыщением. Скоро к оленьему примешался знакомый запах. Он был тих, спокоен, понемногу густел и помогал идти, держа нос на правильной волне. Не пропадал и запах одинца. Принюхавшись из-под ветра глубже, волчица убедилась: хромой преследует двуногую. Будто бы нехотя, с неуверенностью и ленцой крался он по следу женщины, как если бы кто его неволил, и все же она была конечной целью – жертвой.
