– Волосы давай заколем вот так. – Бабуля скрутила мои пряди на затылке и придержала рукой.
Открытые плечи засияли сахарной белизной, и на глазах у меня выступили слёзы.
Я порывисто обернулась и обняла её за шею.
– Ба, я тебя не заслуживаю!
– Ну-ну, нечего влагу разводить, полы прогниют, а мы на третьем этаже, – пробормотала она, похлопывая меня по спине, но и её голос звенел от волнения.
Я отстранилась, потеребила платье, которое, как оказалось, совсем не мялось, и, уставившись себе под ноги, произнесла:
– Если план всё-таки удастся… и мы переживём этот вечер… научишь меня готовить?
Повисла затяжная тишина, и я подняла голову. В глазах у бабули блестели слёзы, а губы дрожали, силясь что-то произнести, но всё никак не могли вытолкнуть ни звука. Наконец она подалась вперёд и крепко-крепко меня обняла.
– Я уж думала, ты никогда не попросишь! Ради такого мы не то что сегодняшний вечер переживём, мы мир перевернём!
Какое-то время мы просто стояли, обнявшись и слушая гармонию, неожиданно снизошедшую на нас в разгар этого безумного дня, предварённого безумной неделей. А потом я чуть шевельнулась, не отстраняясь, и пробормотала ей в плечо:
– Ба… но ведь мне уже почти восемнадцать… ты к этому возрасту умела готовить всё на свете. Как и твоя мама, а до неё её мама, и мама её мамы… – Я заторопилась, волнуясь. – А вдруг у меня ничего не получится? Вдруг я от рождения бездарна? И все станут смеяться и выплёвывать мои котлеты? А вдруг…
– Тебя следовало назвать «Авдруг», а не «Виски», – усмехнулась она, отодвигаясь, чтобы взглянуть на меня, заправила прядь мне за ухо и погладила щёку. – Если не начнёшь сейчас, Виски, то и через следующие семнадцать лет не будешь ничего уметь, зато будешь сожалеть о впустую потраченном времени. Скажи, разве есть на свете кто-то, кто решает за всех, когда нам можно сделать свою жизнь чуточку лучше и счастливей, а когда уже поздно?
– Нет, но…
– Что до остального: кому-то понравится, кому-то не понравится, кто-то с радостью съест, кто-то выплюнет, но ни один из них не в силах будет отнять у тебя полученного в процессе готовки удовольствия и отменить сам акт созидания, пусть результатом этого созидания и станут всего-навсего котлеты. Однако и они хоть в крошечной, самой мизерной степени, но всё же меняют окружающий мир.
– Котлеты меняют мир? – недоверчиво протянула я. – И как же?
– Делают голодных людей сытыми, а раздражённых – благодушными. Не так уж это мало, как может показаться на первый взгляд. Ну и чтобы слегка тебя подбодрить: мою первую запеканку признали худшим блюдом года.
– Правда?!
– Да, – нехотя подтвердила бабуля, слегка поморщившись от воспоминаний. – Это случилось на такой же, как вчера, ярмарке перед балом.
– И сколько тебе тогда было?
– Три с половиной.
– А-а-а…
– И с тех пор рецепторы Друзилы Гримсен не претерпели изменений в лучшую сторону.
– При чём здесь она?
– При том, что именно Друзила возглавляла жюри.
– Так поэтому у вас тёрки и ты никогда не посещаешь ярмарку? Из-за той запеканки шестьдесят девять лет назад?
– Из-за прекрасной недооценённой запеканки шестьдесят девять лет назад, – вскинула палец бабуля, а потом наставила его на меня: – И имей в виду, юная леди, я с тобой поделилась, потому что ты моя внучка, но это не значит, что можно рассказывать ту историю направо и налево. На свете осталось не так много людей, бывших в тот день на конкурсе.
– Остальных ты закопала в саду?
– А ты как думала!
– То-то у нас так буйно всё там растёт, – усмехнулась я и добавила с робкой улыбкой, протягивая мизинец: – Значит, переворачивать мир?
– Переворачивать, – подтвердила бабуля, цепляясь за него своим.
Мы тряхнули руками, скрепляя договор, и мои мысли тоже хорошенько встряхнулись, выстроившись в новом порядке.
– О божечки! Я знаю, куда делся отряд Варлога!
– Что?!
– Скорее, нужно спешить! – Я метнулась к двери, но тут же вернулась, бережно придерживая подол. – Помоги снять, пожалуйста, не хочу запачкать.
– Поворачивайся, – скомандовала бабуля и потянулась к застёжке.