его вперед. Затем так же молча закрыла дверь.
В огромной комнате с эркером, ярко освещенной хрустальной люстрой, яблоку негде было упасть, а под потолком стеной висел густой дым. Круглый стол посередине был заставлен бутылками с вином, стаканами, пепельницами, тарелками с дешевым печеньем и каким-то засохшим сыром – все неаккуратно, тарелки стояли буквально одна на другой. И вокруг этого стола толпилось очень много людей. Все они громко говорили, разом, перебивая друг друга, размахивая руками. В комнате было весело, громко, дымно и так шумно, что первые несколько минут Володя ничего не мог разобрать.
Кто-то подтолкнул его к столу. Девица в мужской рубашке сунула ему в руки стакан вина. Растерявшись, Володя пригубил вино – оно было кислым, отдавало сивухой и табаком, явно дешевым, и било в голову, заставляя усиленно кружиться яркие огоньки ламп.
В самой сердцевине этой толпы Володя разглядел журналиста Пильского. Он приветливо махнул ему рукой и продолжал беседу с небритым блондином в народной вышитой рубахе, который кричал так громко, что на какое-то мгновение даже заглушил всех вокруг.
– А я вам говорю, это мертвый мир! Это мертвое искусство прошлого! – кричал блондин, размахивая руками. – Мы должны разрушить его до основания, стереть с лица земли, а на верхушке построить свой, перевернув с головы на ноги корни всех слов, чтобы никто, кроме нас, не мог их понимать! Хватит мертвых, отживших слов! Мы должны впустить в мир свои новые слова!
Пильский тихо что-то сказал, от чего блондин разошелся еще больше:
– Мертвые люди! Вы посмотрите, сколько вокруг мертвых людей! Федоров, Юшкевич, Недзельская – это все мертвые души, отжившие тени прошлого! Мы сотрем их с лица земли! Кого интересуют их мертвые, устаревшие слова! Мы, именно мы здесь и сейчас – глашатаи нового мира, гладиаторы будущего! Именно мы творим будущее! Да здравствуют стихи, которые никто не станет понимать!
Толпа вокруг зашумела, зааплодировала. Какой-то рыжий парень в юнкерской шинели не по росту, явно с чужого плеча, тут же влез на стул, стоявший рядом, и принялся декламировать какие-то странные стихи. Впрочем, в Петербурге Володя уже слышал нечто подобное.
– Дыр булл щыл-убещур… Гыл быр бут-обертал… Абра-быр щубур дыр…
Все вокруг хлопали.
– Грандиозно и страшно, правда? – Коренастый молодой человек с хитрыми, пронизывающими глазами улыбнулся Володе.
– Грандиозно, – кивнул Володя.
– Вы у нас впервые? Вы слышали уже такие стихи?
– Слышал. В Петербурге. Но здесь, у вас, я действительно впервые. Меня пригласил господин Пильский.
– Он собрал нас всех еще летом 14 года. Как раз тогда, когда у нас в Одессе высадился футуристический десант. Мы все – творцы нового мира. Когда-нибудь мы перевернем всю мировую литературу!
– Обязательно! – кивнул Володя.
– Меня зовут Валентин Катаев, – парень протянул руку; рукопожатие его было крепким и энергичным.
– Владимир Сосновский, – представился Володя.
– Сосновский? Я уже слышал где-то вашу фамилию. Подождите… Это же ваши стихи печатались в сборнике «Засахаренная крыса»? Про автомобиль, поезд и про луну.
– Мои, – Володя скромно потупил взгляд.
– Здорово! Я читал все сборники, которые вышли в Петербурге, и «Пощечину общественному вкусу», и «Дохлую луну», и «Засахаренную крысу». Они все дошли до нас – эти странные книжечки, напечатанные на толстой, чуть ли не оберточной бумаге со щепочками, непривычным шрифтом и названиями, которые должны поражать.
– Все специально было придумано для того, чтобы дразнить читателей.
– Именно так! Но знаете, что поразило меня больше всего? Среди совершенно непонятных для меня стихов, напечатанных вкривь и вкось, кажется, кое-где вверх ногами, которые воспринимались как дерзкая мистификация или даже протест, звучал какой-то единый, грандиозный, мощный смысл, который не только шокировал, но и звучал страшно… Так мне это показалось.
– Почему же страшно?
– Страшным всегда является зарождение нового мира. А вы не можете не признать, что именно здесь и сейчас зарождается новый мир. Всё не будет, как прежде. Всё будет совершенно иначе. Я не знаю, лучше или хуже, это будет понятно дальше. Но всё будет совершенно другим. И вот когда остро осознаешь это, то наряду с грандиозностью и мощью, которые тебя поражают, испытываешь какую-то странную, непонятную тоску.
– Не знаю, – Володя покачал головой, – мне хочется поскорей покончить со старым и писать как можно больше стихов, которые никто не поймет.
– Вам есть с чем покончить? Со своим прошлым?
– И с нынешним. Я бы с удовольствием отправил свое нынешнее в прошлое и занимался бы только написанием стихов. Но так нельзя. Я здесь очень мало пишу, особенно после проклятой работы. В этом и вся беда.
– Чем же вы занимаетесь?
