путешествий. Благодаря изысканиям Леонардо да Винчи продвинулось изучение анатомии. И знаменитого Андреаса Везалия, написавшего в 1534 г. работу «О строении человеческого тела», можно считать научным последователем Леонардо. Для развития хирургии много сделали Амбруаз Паре, Томас Гейл, Уильям Клауз, Джон Вудвол и другие ученые{1359}. Благодаря развитию путешествий научные достижения становились известными в разных странах. Путешествия сделали известными европейцам ипекакуану (рвотный корень), хинин, а также табак, который вначале использовали как наркотик (вместо анестезии).
Однако несмотря на достигнутые успехи, медицинская наука была еще сравнительно неразвита, хирурги совсем недавно отделились от парикмахеров, а аптекари от бакалейщиков. Кроме того, было так много конкурирующих научных школ, что обыватель находился в полной растерянности — кому верить? Кроме того, люди принимали почти без возражений учение Церкви о том, что болезнь и боль — только наказание за грехи, посланное Господом. И если болезнь была по воле Божьей, то зачем пользоваться услугами врача?
Другим популярным суеверием, которое являлось большой помехой для врачей, было то, что некоторые болезни (особенно психические) приписывались козням дьявола, овладевавшего человеком. И для излечения больного требовалась процедура изгнания нечистого духа{1360}.
Какие же болезни получили наибольшее распространение в рассматриваемый период? Самыми смертоносными были чума, оспа и туберкулез. В сельской Англии эпидемии чумы перестали быть привычным бедствием уже к XVI в. Но в городах они продолжали оставаться повторяющейся причиной высокой смертности, экономической разрухи и социальных беспорядков. Мелкие городки на протяжении XVI–XVII вв. переживали обычно одну серьезную вспышку болезни. Большие города между 1479 г., когда чума опустошила многие провинциальные центры, и мощной вспышкой 1665 г. испытали несколько эпидемий. Так, в Лондоне в течение последовательных эпидемий 1563, 1593, 1603, 1625 гг. погибла четверть населения, а затем 1665 год унес пятую часть жителей столицы. Норич между 1579 и 1665 г. пережил 6 больших эпидемий, Бристоль за три эпидемии между 1565 и 1603 г. потерял шестую часть своего населения. Во время эпидемий чумы уровень смертности обычно достигал 10%, но в худших случаях он подскакивал до 30%, как было в Нориче в 1579 г., в Ньюкасле в 1636–1637 гг., Личфилде в 1645 — 1646 гг. Самые тяжелые последствия эпидемии чумы зафиксированы в Колчестере в 1665–1666 гг., когда погибла почти половина населения{1361}.
После Черной смерти XIV в. чума обычно принимала вялотекущие формы, обостряясь летом и в начале осени. Но Великая чума 1665 г. была необычайно смертоносной — за лето в Лондоне умерло около 80 тыс. человек, что равнялось населению пяти крупнейших провинциальных городов — Норича, Бристоля, Ньюкасла, Йорка и Эксетера{1362}.
Страшную хронику смертей дают «Дневники» Д. Эвелина и С. Пипса. С 16 июля 1665 г. Д. Эвелин начал приводить цифры об умерших в городе. Эти записи невозможно читать равнодушно. Запись за 16 июля гласит: «От чумы на этой неделе в Лондоне умерла 1 тысяча человек; а на следующей неделе свыше 2 тысяч»{1363}. 8 августа Эвелин записал: «На этой неделе в Лондоне умерло 4 тыс. человек». 15 августа в «Дневнике» новая запись: «На этой неделе умерло 5 тысяч»{1364}. 7 сентября, после того, как Эвелин навестил семью, которую вместе со слугами отправил к брату за пределы Лондона, он записал: «Прибыл домой, где за неделю умерло около 10 тысяч бедных созданий; тем не менее, я проехал полностью из конца в конец город и пригороды от Кент-стрит до Сент-Джайлза, унылая поездка и опасная для того только, чтобы увидеть так много гробов, выставленных на улицах. Теперь людей мало, лавки заперты, и все в мрачном молчании, не зная, чья очередь может быть следующей»{1365}. Такие цифры приводит и С. Пипс в записи от 31 августа 1665 года: «Сегодня заканчивается этот печальный месяц — печальный, ибо чума распространилась уже почти по всему королевству. Каждый день приносит все более грустные новости. В Сити на этой неделе умерло 7496 человек, из них от чумы — 6102. Боюсь, однако, что истинное число погибших на этой неделе приближается к 10 000 — отчасти из-за бедняков, которые умирают в таком количестве, что подсчитать число покойников невозможно, а отчасти из-за квакеров и прочих, не желающих, чтобы по ним звонил колокол»{1366}. Почти ту же картину рисует в своем письме студент из Кембриджа С. Херн, который сообщал своему тьютору Сэмюэлю Блайду. В его письме от 18 июля 1665 г. мы читаем: «Я проходил мимо многих домов в Лондоне, которые были заперты — почти все по всему городу <…> здесь умерло так много, что колокола должны звонить не прекращая, и поэтому они вообще не звонят. Горожане начали быстро запираться…»{1367}. Жителям зараженных домов не разрешалось выходить из дома в течение 40 дней, в течение которых они либо умирали, либо выздоравливали. Да и сами горожане предпочитали не появляться на улицах и не общаться ни с кем. Правда, не все были такими благоразумными. Тот же С. Пипс 11 июня записал в «Дневнике»: «Вышел ненадолго пройтись — по чести сказать, чтобы пощеголять в новом своем камзоле; и на обратном пути заметил, что дверь дома несчастного доктора Бернетта заколочена»{1368}. Даже в такие смертельно опасные времена люди рассматривали смерть, а точнее похороны, как зрелище. С. Пипс, который сам вел себя не очень осмотрительно, тем не менее, поражается: «Боже, сколь же безумны те горожане, что сбегаются (хотя им это строго запрещено) поглазеть, как мертвецов предают земле»{1369}. Зимой эпидемия пошла на убыль, но весной 1666 г. она вспыхнула с новой силой. Д. Эвелин 15 апреля 1666 г. записал: «Наш приход теперь более заражен чумой, чем когда-либо» {1370}.
Но даже небольшие вспышки чумы, регулярно повторяясь, приводили к огромным потерям населения. Особенно это относится к перенаселенному Лондону. Согласно статистике, собранной Джоном Грантом из списков умерших за 1604–1643 гг., похороны превышали рождаемость в городе на 100 тысяч,
