Он свободно и стремительно скользил по паркету, сохраняя идеальное расстояние между собой и Катрин, оттого танец его был элегантен и даже изыскан, совсем не похож на ту obscenidad[275], которую она и Мигель учинили четыре года назад на дне рождения Антона Ланского, и последствия которой ей пришлось так долго расхлебывать[276]. Сэр Реджинальд вел Катрин умело, поначалу осторожно, но, так как молодая женщина плавно и непринужденно следовала за ним, осмелел и стал выписывать замысловатые пируэты. Вот он крутанул Катрин вокруг ее оси, и она сумела остановиться точно и резко. Опрокинул ее назад, так, что ей на мгновение показалось, что она ударится затылком о паркет, но Катрин смело оперлась спиной на его руку, в которой мало кто заподозрил бы такую ловкость и силу. Булгаков с улыбкой следил за танцующей женой. «Интересно, — мелькнуло в голове Катрин, — улыбался бы Серж столь же беззаботно, будь сэр Реджинальд ну хоть лет на двадцать моложе?» С этой рискованной мыслью она замерла в очередной кебраде и взглянула в глаза старого джентльмена. И ахнула про себя. Восхищение, молодой азарт и кураж — кто бы мог предположить подобные эмоции в респектабельном господине?.. Еще несколько пируэтов…
Ночью Катрин не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, от чего Булгаков несколько раз просыпался. Ее мысли, словно очумевшие белки, перескакивали с одного на другое. Перед глазами возникали образы из старой, московской жизни — мама, Антон, Анна… и другие лица, те, которые она предпочла бы забыть. Их сменяли беспокойные мысли о сыне, сладко спящем в комнате напротив. Где теперь можно купить такую же замечательную лошадку на колесиках: деревянную, в яблоках, с мягкими, из конского волоса, гривой и хвостом? Скорее всего, это дорогая старинная вещь и искать подобную следует на блошиных рынках или даже в антикварных магазинах. Наконец ей пришло в голову, что глоток коньяка помог бы ей заснуть. Но для этого следовало спуститься в тот самый музыкальный салон, где они провели такой чудный вечер. Накинув халат и, стараясь не разбудить спящего мужа, она осторожно открыла массивную дверь и выскользнула из комнаты. Дубовые ступеньки чуть поскрипывали под ее легкими шагами. Тусклые лампы освещали и коридор, и лестницу, и Катрин спускалась, не опасаясь оступиться и сломать себе шею. В салоне она щелкнула выключателем и под потолком вспыхнула всеми цветами радуги многорожковая хрустальная люстра. На консоли все так же стоял, переливаясь янтарем, Remy Martin Louis XIII — настоящий баккара[278] с золоченой пробкой. С трудом подняв тяжеленую бутылку, Катрин стала наливать коньяк в бокал. «Только бы не грохнуть, — мелькнуло у нее в голове. — Ст
Сжав бокал мгновенно онемевшими пальцами, Катрин опустилась в кресло. Перед ней словно раскрылся дымчатый занавес, и она увидела себя на корме лодки, рассекающей заросший ряской пруд. Тишину нарушают только крякающие в прибрежных зарослях утки, а еще — равномерные всплески весел, ударяющихся о воду. «Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы?» На нее, чуть исподлобья, смотрели внимательные светло-ореховые глаза. Она услышала собственный смешок: «Вы первый, сэр». «Никогда не поверю». Яркое солнце било ей прямо в лицо, и она опустила со лба солнечные очки. «Если вам настолько невыносимо вспоминать Олега Рыкова, давайте прекратим. Но мне кажется, вам жаль». «Что? — она чуть не подавилась мартелем. — О чем это я должна жалеть?» Взмах весел и оценивающий прищур: «Вы жалеете, что он умер вместе со своей любовью к вам? Видите ли, Катрин, самая неразрешимая проблема в жизни — это причиняемое страдание, и женщину, терзающую сердце, которое ее любит, не в силах оправдать никто — ни самый
