— Неужели?..
— Ты убивал что-то в себе.
— Bullshit![253]
— Bullshit, you say?[254] Помнишь, на что сел ворон?
— Какой ворон?
— Тот, ворон Эдгара По?
Десмонд нахмурился, пытаясь вспомнить: — На бюст над дверью?..
— Чей бюст?
Десмонд прикрыл светлые ресницы: — Сейчас, подожди! «Perched upon а bust of Pallas just above my chamber door» [255]… Pallas?..
— Именно! Бюст Паллады, — торжествующе воскликнул Себастьян. — Улавливаешь?
— Ни черта не улавливаю. — Десмонд хлебнул еще скотча — может, огненная вода прояснит поэтические ребусы Баса. Безуспешно.
— Парень, впустивший в свой дом ворона, был в крайней меланхолии из-за некой прекрасной девы, которая умерла.
— Я-то тут при чем? У меня нет меланхолии. И с прекрасной девой тоже не сложилось.
— Не сложилось! — фыркнул Себастьян. — Бриджит жаловалась, что ты во сне зовешь кого-то.
— Чушь, — Десмонд почувствовал, как задергалась правая бровь. — Рыжая сплетница!
— Может и так, но вполне вероятно, что Паллада — решение всех твоих проблем. Попробуй взглянуть на это вот с такой точки зрения.
— Bullshit! «Perched, and sat, and nothing more»[256].
— А та женщина, которую ты зовешь?..
— Ты слышал, мать твою? Nothing more![257]
— Слышал. Не злись! Я всего лишь хотел помочь… Извини.
Некоторое время они молчали. Потом Себастьян, желая нарушить неловкое молчание, спросил:
— Кстати, кто это тебя так? — и указал на изуродованную сторону лица Десмонда. Тот машинально дотронулся до шрама:
— Ты об этом? Побрился неудачно.
— Чертовски неудачно.
— Да.
Они вновь замолчали. Десмонд беззастенчиво разглядывал молодого немца, словно изучая. Себастьян поежился — под пристальным взглядом светло-голубых глаз ему стало не по себе.
— Невероятно, — Десмонд помотал головой. — Просто невероятно…
— Что такое? — снова напрягся Бас.
— Невероятно, как ты похож, мать твою, на моего друга… Бывшего друга… Он такой же упертый, как и ты.
— Правда? — заинтересовался Бас. — Расскажи о нем. Как его звали?
В неожиданной улыбке Десмонда Себастьян не заметил обычной злой иронии — наоборот, в ней светились теплота и грусть.
— Я всегда считал его настоящим героем, старался подражать ему, безуспешно, правда. Невозможно подражать истинной мужественности, настоящей верности. Он всегда оказывался рядом в нужную минуту. И если есть на свете человек, которым я восхищался, то это был он.
— Так ты и мной восхищаешься? — застенчиво поинтересовался Бас. От смущения его скулы покрылись детским румянцем. И уши тоже.
— Молоко еще на губах не обсохло, тоже мне, — проворчал беззлобно Десмонд.
— Так как его звали? — настойчиво повторил юноша.
— Что проку вспоминать имена? Все в прошлом. Помнишь, как там дальше:
«Nothing further then he uttered-not a feather then he fluttered —
Till I scarcely more than muttered, “Other friends have flown before —
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”
Then the bird said, «Nevermore.»[258].
— Браво! — кивнул Себастьян. — Чем хороша классическая поэзия — подходит на любой случай, когда надо уйти от ответа.
— Именно, — Десмонд словно подвел итог их разговору. — Давай ложиться спать.
— Куда? — спросил Бас, растерянно оглядываясь на кровать. — Не хотелось бы ей мешать.
— Не хотелось бы, — подтвердил Десмонд. — Поэтому я лягу на диване, а ты устраивайся в кресле. Цыц, я старше!
