— И выдвинуть против него обвинения.
Пройас нахмурился.
— Обвинения? Какие обвинения?
— Обвинения по закону Бивня. По древнему закону.
— Ага, ясно. И в чем же вы собираетесь обвинить князя Келлхуса?
— В подстрекательстве к богохульству. В том, что он строит из себя пророка.
Пройас кивнул.
— Иными словами, — язвительно произнес он, — в том, что он — лжепророк.
Конфас недоверчиво рассмеялся. Ему вспомнилось, как когда-то — теперь ему казалось, что это было давным-давно, — он думал, что во время Священной войны они с Пройасом подружатся и вместе станут знамениты. Они оба красивы. Они почти ровесники. Их считали, каждого в своей стране, равно подающими надежды — до того, как он разбил скюльвендов в битве при Кийуте.
«У меня нет равных».
— Можно ли найти более подходящее случаю обвинение? — спросил Конфас.
— Я согласен обсуждать, как нам лучше переправиться на южный берег и захватить Скаура врасплох, — раздраженно ответил Пройас. — Но я не согласен обсуждать благочестие человека, которого считаю своим другом.
Хотя шатер Пройаса был большим и богато обставленным, в нем было темно и невыносимо жарко. В отличие от прочих, сменивших палатки на мрамор покинутых хозяевами вилл, Пройас продолжал жить так, словно он по-прежнему в походе.
«Фанатик несчастный».
— Вы слыхали о проповедях у Ксийосера? — спросил Конфас, а про себя подумал: «Мартем, ты дурак…»
Но в том-то и беда. Мартем — отнюдь не дурак. Конфасу трудно было представить человека, менее подходящего под это определение…
— Слышал, слышал, — со вздохом отозвался Пройас. — Меня много раз приглашали туда, но я очень занят.
— Я думаю… А вы в курсе, что множество людей самых разных сословий и званий — и мои люди, и ваши — именуют его Воином-Пророком? Воином- Пророком!
— Да. Мне это известно, — отозвался Пройас с тем же снисходительно-нетерпеливым видом, что и прежде, но брови его тревожно сошлись к переносице.
— Изначально предполагалось, — сказал Конфас, делая вид, будто еле сдерживается, — что это — Священная война в честь Последнего Пророка… Айнри Сейена. Но если число сторонников этого мошенника и дальше будет увеличиваться, вскоре она превратится в Священную войну Воина-Пророка. Вы меня понимаете?
Мертвые пророки бывают полезны, поскольку от их имени удобно править. Но живые пророки? Пророки-кишаурим?
«Может, стоит рассказать ему, что произошло со Скеаосом?»
Пройас устало покачал головой.
— И что вы хотите, чтобы я сделал, а, Конфас? Келлхус… не похож на прочих людей. В этом не может быть сомнений. И ему являются вещие сны. Но он не считает себя пророком. И сердится, когда другие называют его так.
— И что? Он, выходит, должен направо и налево кричать, что он лжепророк? Того, что он им является, недостаточно?
На лице Пройаса отразилась боль. Он прищурился и оглядел Конфаса, словно оценивая, насколько хороши его доспехи.
— А почему это вас так беспокоит? Уж вас-то не назовешь благочестивым человеком.
«Что бы ты сделал, дядя? Стал бы ты рассказывать ему эту историю?»
Конфасу захотелось сплюнуть, но он подавил этот порыв и лишь провел языком по зубам. Он презирал нерешительность.
— Мое благочестие тут совершенно ни при чем.
Пройас с силой вдохнул и так же с силой выдохнул.
— Я провел много времени в обществе этого человека, Конфас. Мы вместе читали вслух «Хроники Бивня» и «Трактат», и ни разу я не заметил в его речах даже проблеска ереси. На самом деле Келлхус, возможно, самый благочестивый человек из всех, кого я когда-либо встречал. То, что другие стали называть его пророком, — это тревожный признак, не спорю. Но он тут не виноват. Люди слабы, Конфас. Так ли удивительно, что они смотрят на Келлхуса и видят в его силе нечто большее, чем есть на самом деле?
На лице Конфаса невольно отразилось презрение.
— Даже вы… Он поймал в ловушку даже вас.
Что же он за человек? Хотя Конфасу до жути не хотелось этого признавать, встреча с Мартемом потрясла его до глубины души. Каким-то образом за считаные дни князю Келлхусу удалось превратить самого надежного из его людей в несущего чушь недоумка. Истина! Слабость людей! Горнило!
Что за чепуха! Но однако эта чепуха расползалась по Священному воинству, словно пятно крови по ткани. А раной был князь Атритау. И если он
