— К работорговцам в порту…
— Перестань! — прошипела женщина. — Хватит, я сказала!
Судорожно, словно от удара ножом.
— И продала ее.
Она помнила, как он обнимал ее. Помнила, как шла следом за ним в его шатер. Помнила, как лежала рядом с ним и плакала, плакала, а тем временем его голос смягчал ее боль, а Серве утирала слезы, и ее прохладная ладонь скользила по волосам Эсменет. Она помнила, как рассказывала им, что произошло. Про голодное лето, когда она отсасывала у мужчин задаром, ради их семени. О ненависти к маленькой девочке — к этой дрянной сучке! — которая ныла и канючила, канючила и ела ее еду, и гнала ее на улицы, и все из-за любви! О безумии с пустыми глазами. Кто может понять, что такое умирать от голода? О работорговцах, об их кладовых, ломившихся от хлеба, когда все вокруг голодали. О том, как кричала Мимара, ее маленькая девочка. О монетах, которые жгли руки… Меньше недели! Их не хватило даже на неделю!
Она помнила свой пронзительный крик.
И помнила, как плакала — так, как не плакала никогда в жизни, — потому что она говорила, а он слышал ее. Она помнила, как плыла по волнам его уверенности, его поэзии, его богоподобного знания о том, что правильно, а что нет…
Его отпущения грехов.
— Ты прощена, Эсменет.
«Кто ты такой, чтобы прощать?»
— Мимара.
Когда Эсменет проснулась, ее голова лежала на руке Келлхуса. Она не ощутила ни малейшего замешательства, хотя должна бы. Она знала, где находится, и чувствовала одновременно ужас и ликование.
Она лежала рядом с Келлхусом.
«Я не совокуплялась с ним… Я только плакала».
Лицо ее было помятым после вчерашнего. Ночь выдалась жаркой, и они спали без одеял. Эсменет долго, как ей казалось, лежала неподвижно, просто наслаждаясь его близостью. Она положила руку на его обнаженную грудь. Грудь была теплой и гладкой. Эсменет чувствовала медленное биение его сердца. Пальцы ее дрожали, как будто она прикоснулась к наковальне, по которой бьет кузнец. Она подумала о его тяжести и вспыхнула…
— Келлхус… — позвала она.
Она смотрела на его профиль. Откуда-то она знала, что он проснулся.
Келлхус повернулся и взглянул на нее. Глаза его улыбались.
Эсменет смущенно фыркнула и отвела взгляд.
— Как-то странно лежать так близко… верно? — спросил Келлхус.
— Да, — Эсменет улыбнулась в ответ, подняла глаза, потом снова отвела их. — Очень странно.
Келлхус повернулся к ней лицом. Эсменет услышала, как Серве застонала и что-то жалобно пробормотала во сне.
— Тс-с-с, — с тихим смехом сказал Келлхус. — Она куда больше любит спать, чем я.
Эсменет рассмеялась, качая головой и лучась недоверчивым возбуждением.
— Это так странно! — прошептала она.
Никогда еще ее глаза не сияли так ярко.
Эсменет нервно сжала колени. Он был слишком близко!
Келлхус подался к ней, и губы ее тут же ослабели, а веки отяжелели.
— Нет! — выдохнула она.
Келлхус дружески нахмурился.
— У меня набедренная повязка сбилась, — сказал он.
— А! — отозвалась Эсменет, и они снова рассмеялись.
И снова она ощутила его тяжесть…
Он был мужчиной, который затмевал ее, как и подобает мужчине.
Потом его рука скользнула под ее хасу, очутилась меж бедер, и вот Эсменет уже застонала прямо в его сладкие губы. А когда он вошел в нее, пронзив, как Гвоздь Небес пронзает небосвод, слезы хлынули из ее глаз, и в голове ее осталась лишь одна мысль: «Наконец-то! Наконец-то он взял меня!»
И это не было грезой. Это было на самом деле.
