Шейба играл в «волки и овцы» костями, слепленными из хлеба.
— Не пойду, господин надзиратель, — ответил он спокойно и, повернувшись к играющим, небрежно бросил: — Так мне девять овечек в овчарню не загнать.
Не зная, что и думать, надзиратель повторил еще раз, что Шейбе пора в часовню.
— Не пойду, — прозвучало в ответ, — кнедлик у меня отняли, а теперь, когда я им понадобился, со всех ног беги. Не буду министрантом — и точка.
— Шейба, подумайте, что вы говорите. Это бунт.
— Какой же это бунт, — принялся защищать Шейбу один из его товарищей, — хоть и говорится: «Служи господу богу», — но есть ведь тоже хочется. Я так понимаю.
Пришел главный надзиратель:
— Шейба, одумайтесь, ступайте в часовню.
— Не пойду.
— Тогда пойдете к начальнику.
— Ну и пусть.
Известие о бунте арестанта Шейбы быстро распространилось среди надзирателей.
— Эта камера № 18 давно казалась мне подозрительной, — толковали между собой надзиратели.
— Арестант Шейба в бога не верит, — разнеслось по всей тюрьме, — за это его к начальнику вызвали.
Между тем Шейба с серьезным лицом уже стоял перед начальником, сознавая собственную значительность.
Начальник тюрьмы ругался, побагровев от гнева.
— Да как ты, свинья, смеешь мне говорить: «Не буду министрантом задаром». Отслужишь мессу и — в карцер.
— Не буду.
Придя в отчаяние, начальник тюрьмы в бессильном гневе крикнул:
— Ну что, будешь министрантом?
— Не буду.
— В карцер его, — приказал начальник надзирателю.
Шейба шел гордо. Теперь он боролся не из-за кнедлика, а из-за принципа. Даже преддверие ада — карцер — не могло его сломить. Он уселся в темноте на нары, радуясь, что никто не заставит его выполнять обязанности министранта.
В это время начальник тюрьмы, ломая руки, метался по кабинету. Через четверть часа придет капеллан, а у них министранта нет. Какой позор!
Капеллан опоздал на пять минут. Он не торопясь шел в канцелярию, размышляя о том, сколь ничтожна плата за проповедь и мессу.
За сегодняшнюю проповедь ему должны заплатить по крайней мере десять крон, а не жалкие три золотых. Да, это было бы по справедливости. За проповедь — столько же, сколько за мессу. Ведь проповедь благотворно влияет на арестантов, особенно сегодняшняя: о том, что о каждой земной твари пекутся на небесах.
Усмехнувшись, капеллан вошел в кабинет, где начальник тюрьмы удрученно сидел возле печки.
Увидев капеллана, начальник встал и отдал честь:
— Доброе утро, ваше преподобие.
Снова усевшись и уставившись расстроенно на печку, он проронил:
— Вы только представьте себе, Шейба устроил забастовку.
Капеллан удивленно посмотрел на начальника. Вроде бы трезвый.
— Но, господин начальник…
— Шейба взбунтовался, ваше преподобие, — продолжал начальник, — не хочет выполнять обязанности министранта, потому что я его лишил добавочного кнедлика. И я приказал посадить его в карцер.
— Мне нужно с ним поговорить, — решил капеллан, — откройте карцер.
Начальник тюрьмы махнул рукой. Если Шейба не послушался слуги государства, которое посадило его в тюрьму, вряд ли он станет слушать слугу господа, против которого взбунтовался.
— Думаю, ваше преподобие, от этого будет мало проку, — бросил он безнадежно.
Капеллан ушел в сопровождении надзирателя. Начальник тюрьмы остался в одиночестве. Глядя на часы, он думал: «А сейчас он, верно, грозит ему пеклом».
А капеллан стоял в этот момент на пороге темного карцера, рассматривая Шейбу, которого освещал проникающий сквозь открытую дверь дневной свет. В полумраке на лице Шейбы явственно читалось упрямство. Арестант гордо и непреклонно смотрел на капеллана. Ага, к нему уже депутацию прислали.
