Уля вдруг почувствовала острый приступ голода. Последний раз они ели в обед, пили чай с лепёшками. Но с тех пор прошло много времени, да и быстрое передвижение по белкам, погоня за Костей не прошли даром. А с собой нет даже крошки хлеба. Они пошли с Сергеем ненадолго, а получилось так, что отбились от каравана до ночи. И неизвестно, когда встретятся с экспедицией снова.
Между тем сокжой действительно вышел на открытое место. До него не более семидесяти метров. Отлично видно горбатую фигуру, на голове набухшие пеньки пантов, уши, нос и даже глаза. Он ещё в зимней шубе, лохматый, гладкий, упитанный. Видимо, отлично перенёс суровую зиму на гольцах, поедая питательный ягель на выдувах. И не понимает, что идёт к человеку. Улю воспринимает за пень или сломанное дерево. А костёр горит в густой подсаде пихтача курослепа. Прошёл ещё несколько шагов, вдруг резко остановился, закрутил ушами, вытянул голову. Услышал храп Кости. Вот он, исключительный момент, когда можно стрелять в шею. Но в руках девушки ничего нет. Значит, зверю повезло.
Сокжой с шумом втягивает воздух, пытается поймать запах, смотрит точно на колку, но ничего не может понять. Быстро бегут секунды. Неудержимое время летит пулей. Наконец-то, не выдержав, Уля резко взмахнула руками, крикнула, напугала зверя. Реакция оленя была молниеносной. Как сработавшая пружина капкана, в одно мгновение он развернулся на месте и в два прыжка растаял в спасительной чаще. Ещё долго были слышны его торопливый бег, хруст ломаемых кустов и веток под напором грузного тела да пугливое рюханье от неожиданной встречи. «Теперь попрёт перевалы мерить. Нескоро остановишь. Ноги как у марала, а сердце заячье…» — подумала Уля, долго вслушиваясь в приглушенный топот убегающего сокжоя.
Когда наконец-то все стихло, убежал сокжой вниз, в глубокий распадок, Уля хотела вернуться к костру, но вдруг замерла на месте. Что это? Где-то далеко говорит ворон: донь-донь-донь. Или колокольчики на шее спешившего учага? А может, шаман Осикта бьёт в бубен? Напряглась всем своим существом, даже сердце остановилось! Собака лает! Там, на востоке, куда ушёл Сергей. Различила глухой голос — Кухта! Далеко, где-то за скалистой гривой. О чем говорит? Зовёт к себе или гонит зверя? Ей помогает Веста. Что это значит: бежать на голос или оставаться на месте, у костра? И какой смысл бежать? Если Кухта и Веста держат зверя, она всё равно ничем не поможет. В то же время Кухта не допустит, чтобы медведь бросился на Сергея, значит, бояться нечего. Тогда лучше всего быть здесь, кормить огонь.
Она вернулась к костру, подбросила дров. Затем посмотрела на Костю: дышит, но хрипит. Может, спит, а может, доходит… Потрогала руки, горячие. А он открыл глаза, слабо посмотрел на неё, приподнял голову, хотел встать сам, но повалился назад на лапник. Ослаб, да и путы не дают. Дала кусочек снега. Он, как и первый раз, стал жадно хватать хрустящую влагу. Проглотил всё замычал, потребовал ещё. Уля отошла от него. Тогда Костя стал ругаться, грозить, как и в первый раз. Но она слушала не его, а далёкие голоса собак.
А они всё так же далеки. Лают уже довольно долго. Это порождает в душе девушки массу бесконечных догадок. И тут лай прекратился. Так же резко, как и начался. Над перевалом опять наступила тишина, холодная, неопределённая. Однако для Ули это добрый знак. Значит, скоро кто-то придёт.
Её надежды оправдались очень скоро — далеко услышала шаги Сергея. В морозном воздухе по насту они слышны отчетливо. Уля счастливо улыбнулась, представляя встречу. От возбуждения даже напряжённо вытянулась всем телом, стараясь как можно скорее увидеть его. Ждала его, а собак не заметила. Кухта подбежала тихо, сбоку. В нескольких шагах от неё закрутила хвостом, заскулила, довольно облизнулась. На шерсти вокруг пасти тёмные пятна. Уля пригляделась — кровь. Где-то рвала зубами добычу. Но какую?
А вот и Сергей. Быстро вышел на поляну из кедровой колки, торопится к костру. Винтовка перекинута через спину. Под мышкой чернеется что-то большое и громоздкое. Уля вскочила, шагнула навстречу:
— Где ты… Почему так долго?
Он, казалось, не заметил её вопроса, подошёл почти вплотную, посмотрел в глаза, улыбнулся, заговорил:
— Как ты тут? Ещё не спишь? Как Костя, дышит? А я вот глухаря принёс. — Бросил ей под ноги краснобрового петуха. — Кухта нашла, облаяла. Молодец, — похвалил собаку. — Скрадывал на луну. Ничего винтовка бьёт, с одного выстрела завалил, а там уже собаки добрались, помогли.
— А я переживала, — тихо сказала она, опустив глаза. — Волновалась, думала, что так долго…
Сергей посмотрел на неё с нескрываемым удивлением, хотел что-то сказать, но промолчал. Она же, поднимая глухаря руками, поинтересовалась о главном:
— Принёс?
— Да! Едва нашёл в россыпи. След плохо видно, пришлось несколько раз тыкаться, то туда, то сюда. — И торжественно, бережно достал из кармана спичечный коробок. В нём несколько мороженых ягодок волчьего лыка. — Вот, не растаяли. А как давать ему? И сколько?
Уля призадумалась. Да, затолкать Косте ягоды в рот — проблема. Он их просто выплюнет, потому что они горькие, противные. Однако тут же нашлась:
— Он пить хочет, давай со снегом перемешаем.
Отогрели ягоды у костра, раздавили, перемешали вместе с ледяной кашей. Уля хотела раздавить только три ягодки, но Сергей тайно от девушки увеличил дозу, смешал со снегом восемь. Вместе подошли к Косте. Он растолкал его, она поднесла лечебный снег. Безумец жадно, с пересохшими губами схватил влагу и, не разжёвывая, проглотил.
— Как думаешь, не умрёт? — спросил он. — На мне грех повиснет…
— Не знаю… — как всегда, пожимая плечами, ответила Уля. — Вечер не знает, что скажет утро. Надо его покормить, а то ослабнет.
