вы всё увидели своим мысленным взором.
Мы теснили их к огромным стеклянным пирамидам Тизки. Десантные капсулы падали с неба метеоритным дождем. Стало плохо видно: освещения не хватало. Дневной свет испортился, как портится мясо.
Оскверненная Тизка лежала в развалинах. Большая часть ее улиц была уничтожена, а здания и монументы разрушены. Под ногами хрустели обломки и мусор, местами образующие целые холмы и хребты, кое-где уже изрытые снарядами. Повсюду лежали трупы, воронки и выбоины постепенно заполнялись кровью. Кровь журчащими ручьями стекала между разбитыми трубами и остатками каменной кладки. О некоторых отлетевших душах напоминали только застрявшие среди мусора бесформенные клочья плоти.
Каждая стадия наступления означала подъем на гору, которой не было на этом месте еще час назад. Покрытые сажей ненадежные склоны таили в себе предательские ловушки. Воздух мерцал от лучей и пульсаций лазеров, над головами то и дело пролетали тяжелые снаряды и со свистом проносились ракеты. Ливень микрочастиц, образовавшихся после взрывов, шел почти постоянно, а вместе с пылью падали капли маслянистой жидкости, поднятой из вскипевших океанов. Тяжелые бронированные машины, покрытые копотью и грязью из этого дождя, с лязгом преодолевали завалы обломков и беспрестанно изрыгали огненные вспышки. Пневматические пушки после каждого выстрела неохотно откатывались назад из-за сильной отдачи. Главные орудийные башни громыхали, словно голос самого Всеотца. Стаи ракет с завыванием пролетали над нами, отыскивая свои цели.
Вслед за Богударом и Орсиром я карабкался на очередной холм из бесформенных обломков и изо всех сил старался не отставать от своих рвущихся в бой братьев.
Мы поднялись на вершину и увидели, как на западе начинает рушиться одна из огромных стеклянных пирамид. Медленно расширяющийся луч ослепительного света поглотил ее и заставил колоссальное сооружение рухнуть в огненные объятия.
Сразу же раздался единодушный хор завывающих Волков. Этот звук — то ли плач, то ли утробный рык — заглушил все остальное: и громыхание залпов, и грохот разрушений. То, что я, как чужак, сейчас скажу, всем вам известно, как воинам Астартес. Это самый леденящий душу звук во всей Вселенной. Это первобытный вопль, предшествующий смерти. Никто не в состоянии его забыть, если услышал хоть один раз, а из тех, кто его слышал, лишь немногим удалось остаться в живых. Он возвещает о грядущем разрушении, возвещает о том, что время милосердия и пощады закончилось. Это звук возмездия Шестого легиона, охотничий клич Космических Волков. Это несущий ужас крик творцов вюрда. Он превращает кровь в лед, а внутренности в жидкость. Я никогда не поверю, что Тысяча Сынов, хотя они и Астартес и не должны испытывать страх, не пришли в ужас, когда услышали этот клич.
Вы пугаете меня, братья-волки. Вы пугаете
Моему повторяющемуся сну очень часто предшествует воспоминание о разговоре с Длинным Клыком. По его просьбе я поведал ему о зле, о событии, которое произошло со мной в прежней жизни, в древнем городе Лютеция. Длинный Клык похвалил сказание, но утверждал, что оно не самое лучшее. Он сказал, что я узнаю более впечатляющие сказания. И еще он сказал, что я знаю одну такую историю, но отвергаю ее.
Я не знаю, почему он был в этом уверен. Я думаю, что в тот момент, когда его нить обрывалась, Длинный Клык смог постичь время с недоступной нам ясностью. В те двенадцать минут, когда нить больше не удерживала его в этой жизни, он, вероятно, смог окинуть взглядом всю ее длину от начала до конца, узнав таким образом и ускользающее прошлое, и неотвратимое будущее.
Если говорить о сказании, которое я отвергаю, мне кажется, он имел в виду событие-воспоминание, лежащее в основе моего повторяющегося сна. Лицо, которое я, оборачиваясь, никак не успеваю увидеть, лицо над моим плечом, истину, которую он пытался заставить меня признать. К тому времени, когда я прибыл на Просперо, я уже отчаялся освободиться от этого бремени.
В конце концов мне это удалось, но при этом оно сменилось куда более тяжелой ношей.
Я бежал по разрушенному городу вместе с Тра, вместе с тенями волков. День уже перевалил за половину. Полыхающие пожары изувеченного мира еще сдерживали подступающую темноту, но спустя некоторое время ночь, как ей и положено, придет, и я уверен, что она станет вечной, рассвет уже не сможет ее прогнать.
Я убил шестерых — двоих зарубил секирой, четверо погибли от выстрелов из лазпистолета. И это только те, чью смерть я отчетливо видел в головокружительной горячке войны. Еще я помог убить одного из Тысячи Сынов. В бою один на один он, безусловно, убил бы меня. Он свалил с ног Два Меча и пригвоздил к земле боевым копьем, прошедшим сквозь бедро и вонзившимся в землю. Астартес, удерживая храброго Волка копьем, уже тянулся за болт-пистолетом, намереваясь оборвать его нить.
Мне кажется, он не обратил на меня особого внимания: трэлл, недостойный усилий Астартес, маячивший в клубах дыма. Но он не учел той силы, какую вдохнули в мое тело волчьи жрецы Фенриса, когда перекраивали его. Я выкрикнул боевое проклятие на вургене и прыгнул на него, направив всю силу в удар обеими руками сверху вниз. Лезвие секиры вонзилось в череп врага, а я, выпустив из рук древко, покатился по пропитанной кровью земле. Воин Тысячи Сынов со злобным хриплым криком отшатнулся от Двух Мечей. Он бросил древко копья и попытался выдернуть скользкую от крови секиру. Я не смог его убить. Основной удар принял на себя шлем. Астартес развернулся и нацелил на меня болт-пистолет, намереваясь наказать за нанесенное
