— Всё, что нам осталось.
Серена д’Ангелус с восхищением смотрела на то, как быстро и виртуозно её друзья-Летописцы перестраивают «Ла Венице». Великолепные яркие краски на стенах, чудесная музыка, проникающая прямо в сердце, минуя разум — как же изменился этот когда-то серый и угрюмый зал! У художницы просто перехватило дыхание, когда она поняла, сколько великих мастеров сейчас трудится над «Маленькой Венецией».
Только здесь, в окружении работ истинных гениев Серена осознала, насколько пока ещё примитивны и смехотворны её собственные картины, и как мелок её талант, если таковой вообще существует. Висящие в студии недописанные грандиозные портреты Лорда Фулгрима и Капитана Люция уже который день мучили художницу, она никак не могла достичь в них совершенства. Каждый раз, видя, какие прекрасные, недостижимо превосходящие обычных людей создания позируют ей — а она не может перенести их красоту на холст — Серена испытывала безумный, жгучий стыд и ненависть к самой себе. Успокоиться в такие минуты она могла, лишь взяв в руки тот самый нож…
Нежную кожу Серены покрывала пугающая сетка застарелых и свежих порезов. Она уже и не вспомнила бы, какой из них нанесла себе в очередном припадке самоуничижения — ведь иногда художница просто нуждалась в собственной крови ради смешения очередной порции красок.
Но все жертвы оставались напрасными — каждый порез лишь ненадолго давал ей вдохновение, уходившее вместе со жгучей болью и свертывающимися каплями крови. Девушка не находила себе места, её страдающий разум заполнили кошмары — она поминутно представляла себе, как говорит Люцию или Лорду Фулгриму, что не сумела закончить их портреты к Маравилье… Или, хуже того, вдруг ей удастся успеть в срок, но итог разочарует их? О нет, тогда её поднимут на смех, все начнут перешептываться, что талант Серены д’Ангелус угасает, что пора бы подумать о новом художнике в Экспедиции, а эту бездарь с позором отослать на Терру!
Закрыв глаза, Серена обратилась к воспоминаниям о Храмовом Атолле, пытаясь представить ту восхитительную игру света и переливы красок, что так поразили её в тот незабываемый миг. Увы, они вновь остались неуловимыми, танцующими за гранью людского восприятия.
Так же, как и на палитрах, бесчисленных палитрах, изломанных в щепки и разбросанных на полу её студии. Уже давно художница поняла, что одной её крови недостаточно для смешения красок, способных хотя бы отчасти передать великолепие Храмового убранства. Тогда Серена с головой бросилась в «творческий поиск», используя все более и более странные ингредиенты, почти все из которых были частью её самой.
Слёзы — «белый светящийся», менструальная кровь — «красный огненный», испражнения и рвотная желчь — всевозможные темные оттенки.
Прежде она и представить себе не могла, сколько красок таится в человеческом теле, и, каждый раз, когда на палитре возникал невиданный прежде цвет, Серена испытывала наслаждение, равного которому в её жизни не бывало. Всего лишь пару месяцев тому назад она и не помышляла о том, что подобное возможно, но теперь художница жила лишь ради нового глотка бесконечности, новой порции наслаждений, восхождения на новую ступень восприятия красоты мира. Жаль, что страсть эта быстро проходила, и уже через несколько часов, редко — дней, Серена вновь оказывалась наедине с неоконченными портретами и опустошенным разумом.
Пару часов назад в очередном приступе меланхолии девушка уничтожила ещё один этюд. Треск сломанного мольберта, хруст разрываемого холста и боль, испытанная, когда она сломала себе ногти и разбила в кровь кулаки, пытаясь забыться, подарили ей мимолетное наслаждение, улетучившееся через пару секунд.
Серена поняла, что отдала всю себя этим картинам, обескровив плоть и подойдя к пределу ощущений, которые способен выдержать человеческий разум. Выхода не было, но тут, словно из ниоткуда, явилось решение.
Войдя в «Маленькую Венецию», художница прямиком направилась к барной стойке. Несмотря на позднее время по корабельным часам, там, как всегда, сидело несколько Летописцев, явно решивших досидеть до того момента, когда кто-нибудь сжалится над ними и разнесет по каютам. Кое-кто из них выглядел вполне симпатично, но Серена быстро прошла мимо, выбирая того, кто ни в коем случае, на взгляд окружающих, не мог бы ей понравиться.
Девушка нервно провела рукой по своим длинным волосам, утратившим обычный блеск и густоту. Впрочем, сегодня она хотя бы причесалась, так что смотреть на неё было почти приятно. Внимательно обведя глазами столики, Серена улыбнулась, заметив в дальнем углу Леопольда Кадмуса, уединившегося с бутылкой какого-то темного пойла.
Пробравшись между столиков, художница подсела к Леопольду. Тот сперва с подозрением взглянул на незваного гостя, но увидев, что это девушка, тут же расцвел. Это было неудивительно, учитывая тот «огромный» успех, которым Леопольд пользовался у противоположного пола, а также крайне открытое платье, выбранное Сереной, и висящий на шее огромный кулон, призывно покачивающийся в ложбинке между грудей. Кадмус немедленно клюнул и уставился красными глазками прямо в вырез.
— Привет, Леопольд, — прожурчала художница. — Меня зовут Серена д’Ангелус.
— Я знаю, вы подруга Делафура, — кивнул поэт.
— Точно, — весело подтвердила она, — но давай лучше поговорим не о нем, а о тебе.
— Обо мне? И насчет чего?
— Я недавно прочла несколько твоих стихотворений…
— О, нет, — упавшим голосом произнес Кадмус, а туповатое от выпитого лицо мгновенно приняло выражение покорности жестокой судьбе. — Только не это. Пожалуйста, если ты пришла сюда облить мои стихи помоями, то не беспокойся, это уже не раз делали. Я сейчас просто не выдержу очередного
