Феррус покачал головой, медленно и убежденно.
— Нет, Вулкан. Мне жаль, но они тебя не слышат.
Он указал костяным пальцем на одного дергающегося человека: из его уха вниз по щеке бежала полоска засохшей крови.
Они были глухи.
Когда несчастный человек повернулся ко мне лицом, я увидел, что радужка у него была мутно-белой.
И слепы.
Им оставались только обоняние, осязание и вкус. Какая жестокость: быть совсем рядом с тем, чего так жаждет тело и что рисует разум, и не иметь возможности это получить.
— Алчные не могут и не хотят ничего слышать, — сказал Феррус. — И ты не сможешь их заставить. Алчность человечества рано или поздно его уничтожит, Вулкан. Помогая им, ты лишь отсрочиваешь неизбежное.
Я бросил слушать болтовню своего мертвого брата, перестал обращать на нее внимание. Вместо этого я закричал. Я проклинал Кёрза, пока мой голос не пропал.
А потом я сидел, словно король на жутком пире, пока его гости медленно гибли от голода.
Как бы ни было слабо мое тело, оно не умирало. Кёрз знал, что я проживу дольше смертных, и когда последний из них испустил дух, я остался один.
Свечи превратились в огарки, слой пыли потушил огонь в них и в люстрах надо мной, погружая зал в темноту, и в этот момент я заплакал.
— Кёрз… — всхлипнул я.
— Кёрз! — на этот раз громче благодаря гневу, придавшему мне столь необходимые силы.
— Кёрз! — провопил я теням. — Кёрз, проклятый ты трус. Выходи! Добей меня, если сможешь. Даже теперь я не сдамся.
Тихий вздох заставил меня вздрогнуть; он прозвучал так близко, что я не сомневался: он раздался с соседнего стула.
— Я здесь, брат, — произнес сидящий рядом Кёрз. — Я всегда был здесь. Смотрел. Ждал.
— Чего ждал? — просипел я, с трудом говоря после крика.
— Что будет дальше.
— Разрежь мои путы и узнаешь, брат…
Кёрз рассмеялся:
— Все бушуешь, а, Вулкан? Монстр внутри еще до конца не присмирел?
— Убей меня или сразись со мной, только покончи с этим, — рыкнул я.
Кёрз покачал головой.
— Я никогда не хотел, чтобы ты меня молил. Я и сейчас не хочу, чтобы ты меня молил. Я не стал бы так тебя унижать. Ты выше и лучше этого, Вулкан. Во всяком случае, ты лучше меня. Или ты так считаешь.
— Я не молю, я предоставляю тебе выбор. Так или иначе, тебе придется меня убить. Как собаку — или как своего равного.
— Равного? — взорвался вдруг Кёрз. — То есть мы с тобой теперь товарищи? Владыки вселенной, скованные узами общей цели и крови?
— Мы воины и по-прежнему братья, несмотря на то, как низко ты пал.
— Я никуда не падал. Мое гнездо все так же высоко. А вот ты… Ты рухнул с небес. Что, в тенях не получается сохранить благородство? Скажи, Вулкан, теперь, когда ты барахтаешься в грязи, как и я, что ты видишь в черном зеркале перед собой? Действительно ли все мы — сыны своего отца, или некоторые все же получше остальных? Как ты думаешь, когда он создавал нас, рассчитывал ли он, что каждому из двадцати найдется предназначение более важное, чем оттенять сверкание его любимчиков?
— Зависть? Дело все еще в ней? Поэтому я здесь?
— Нет, Вулкан. Ты здесь для моего развлечения. Я не могу завидовать тому, кто не сильнее и не слабее меня.
— Развяжи меня, выйди против меня без всех этих игр, и мы посмотрим, кто кого слабее.
— Я убью тебя на месте, брат. Ты на себя давно смотрел? Теперь ты выглядишь не так уж и грозно.
— Тогда к чему все это безумие, все эти смерти? Если хочешь меня убить, убей. Покончи с этим. Почему ты просто не…
Со скоростью тени Кёрз вырвал вилку из запястья одного из мертвых людей и вонзил ее глубоко мне в грудь.
Я чувствовал, как та пронзает кость, как грязный металл направляется к сердцу. Склонившись надо мной, Кёрз погружал тупой прибор мимо ребер, разрывая плоть груди и шеи, и моя артериально-черная кровь брызжела на его пластрон.
— Я пытался, — злобно прорычал он, вгоняя вилку до самого подбородка, и на периферию зрения начала вползать темнота. — Я отрезал тебе голову, пронзал сердце, проламывал череп, протыкал все основные органы. Я даже сжигал тебя и расчленял. Ты возвращался, брат. Ты возвращался. Каждый. Раз. Ты не можешь умереть.
Объятый ужасом, потрясенный признанием брата, я умер.
