Жак знал, что это не вся правда. Боль физическую можно блокировать. Однако в мозгу есть центр чистой, абсолютной боли. До него можно добраться мозговым зондом. Она знает, как отрезать своё сознание от такого? Да, а как насчёт ужаса, когда твою личность разбирают на кусочки? Разве это не должно приносить самую глубокую и мучительную боль?
— Если бы я мог тебе что-нибудь дать, Ме’Линди, что бы ты выбрала?
Она подумала минуту.
— Наверное… забвение.
Теперь он понимал ещё меньше.
Если только… если только она не знала — а Гримм и Гугол, несомненно, даже не подозревали — что священный долг Ордо Маллеус — стирать самое знание о чудовищном Хаосе из разума людей, чтобы знание это не совращало слабых. Подобные знания должно уничтожать.
Неужели Ме’Линди заранее простила ему возможную судьбу товарищей, если предположить, что он добьётся успеха?
Вот что называется преданность.
Жак погасил вспышку мучительной гордости. Преданность кому бы то ни было, кроме Императора, опасная штука, ведь так? Доказано воинствами Гора.
Однако Жак всё равно прямо здесь же дал себе обещание, что сделает всё возможное, чтобы спасти Ме’Линди, и Гугола, и Гримма. Даже если это сделает его, в чём-то малом, предателем. Даже если при этом он откажется даровать Ме’Линди желанную амнезию.
Уже уходя, Ме'Линди остановилась.
— У меня есть много что забыть. В этом теле прячется пластиплоть и флексохрящи, в которых записана память одного конкретного злого облика.
— Ты хочешь сказать, что чувствуешь, будто внутри тебя начертана некая руна зла? Чувствуешь, что каким-то образом проклята? А вовсе не благословлена своей чудесной способностью?
— Способностью превратиться в одну тварь и только одну! Теперь, когда я пользуюсь полиморфином, я не могу принять облик другого человека. Я лишь запускаю внутри себя шаблон генокрада. И тем отрекаюсь от способностей хамелеона. Я спрашиваю тебя: это Каллидус? Это изворотливость?
— То есть, по-твоему, ты изменяешь традициям своего храма? Хотя сам храм тебя об этом попросил?
Она кивнула:
— Это сделали с моего согласия.
Может быть, она чувствовала, что храм её обманул.
Жак помешкал, прежде чем спросить:
— На тебя давили, чтобы получить согласие?
Она рассмеялась горько:
— Вселенная всегда давит, с разных сторон, разве нет? Давит так, что того и гляди раздавит.
Это был не настоящий ответ, да он и не ожидал. Разве ассасин выдаст секреты своего храма?
— Однако на мире Кралевы, — напомнил Жак, — к тебе пришло озарение… насчёт Хаоса и возможной природы человека-арлекина.
Ме’Линди поджала губы — те губы, что однажды блуждали по его телу, те самые губы, что вытягивались в жуткое рыло.
— Тёмное озарение, — поправила она. — Тёмное.
Но даже в таком случае Жак не испытывал никакого желания погасить её свет.
17
— Плодотворное путешествие, агент? — поинтересовался Жак у молодого бородатого инквизитора — почти точной копии его самого в ранние годы.
В мочках ушей у Рейфа Зиланова болтались серьги из зародышей какого-то ксеноса. Молодой инквизитор выглядел смышлёным, хотя и несколько неопытным. Какими бы ни были его особенные таланты — как бы хорошо ни были отточены те из них, что позволяли диагностировать среди пассажиров малейшую демоническую порчу, — ноющий психический шум на борту Чёрного корабля давал как раз такой уровень астральных помех, на который уповал Жак.
— Плодотворные? Тысяча сто псайкеров на круг для Императора. Думаю, это можно назвать плодотворным. Ликвидировать пришлось всего
