Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915

ужасное! Оттого и не писал. –

К нам Вы можете приехать на несколько дней; место для ночевки найдется[1863].

Привет Вашим.

Горячо любящий Э. Метнер.

Приезжайте.

Пребывание у Вас было очень центрально важно[1864]; мое настроение испортилось по причинам, совершенно в стороне находящимся от этого пребывания.

РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 4.

156. Метнер – Белому

26 декабря 1908 г. (8 января 1909 г.). Берлин

Берлин[1865] 8/I 909.

Дорогой Борис Николаевич! Ограничиваюсь поздравлением с новым годом. Передайте мой привет и пожелания всего лучшего Вашей маме. Не пишу ничего принципиально. Предпочитаю в свободное время болтать глупости на нем<ецком> языке. – Анюта, конечно, сообщает Вам важнейшее из моей жизни[1866]. До скорого свидания! Любящий Вас Э. Метнер.

РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 5. Открытка.

1909

157. Белый – Метнеру

Январь 1909 г. Москва

Вместо письма

Старинный друг, моя судьбина –
Сгореть на медленном огне…
На стогнах шумного Берлина
Ты вспомни, вспомни обо мне.
Любимый друг, прости молчанье –
Мне нечего писать; одно
В душе моей воспоминанье
(Волнует и пьянит оно) –
Тяжелое воспоминанье…
Не спрашивай меня… Молчанье!..
О, если б…

…Помню наши встречи
Я ясным, красным вечерком,
И нескончаемые речи
О несказанно дорогом.
Бывало, церковь золотится
В окне над старою Москвой,
И первая в окне ложится,
Кружась над мерзлой мостовой,
Снежинок кружевная стая…
Уединенный кабинет,
И Гёте на стене портрет…
О, где ты, юность золотая![1867]

Над цепью газовых огней
Пурга уныло песнь заводит…
К нам Алексей Сергеич[1868] входит,
Лукаво глядя из пенснэ,
И улыбается закату…
Твой брат С-mol’ную сонату[1869]
Наигрывает за стеной;
Последние аккорды коды
Прольются, оборвутся вдруг…

О, если б нам в былые годы
Перенестись, старинный друг!

Еще немного помелькает
Пред нами жизнь: и отлетит –
Не сокрушайся: воскресает
Все то, что память сохранит.
Дорога от невзгод к невзгодам
Начертана судьбой самой…

Год минул девятьсот восьмой: –
Ну, с девятьсот девятым годом!

09 год.

Борис Бугаев.

РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 1. Помета синим карандашом: «LV».

Список – в письме Метнера к М. К. Морозовой из Малаховки от 19 марта 1909 г., с пояснением: «Переписываю Вам письмо Бугаева, отправленное мне в Берлин в январе нынешнего года» (РГБ. Ф. 171. Карт. 1. Ед. хр. 52 б).

Опубликовано: Андрей Белый. Урна. Стихотворения. М.: Гриф, 1909. С. 128–129 (под заглавием: «Э. К. Метнеру (Письмо)»; с дополнительной строкой между ст. 27 и 28: «Будя в душе напев родной,»; помета под текстом: «1909. Москва»). В той же редакции вошло в макет Собрания стихотворений (1914) Белого, в раздел «1909 год»; помета под текстом: «1909. Январь. Москва» (Андрей Белый. Собрание стихотворений 1914 / Изд. подгот. А. В. Лавров. М.: Наука, 1997. С. 282–283 («Литературные памятники»)). См.: СП – 1. С. 355–356.

158. Метнер – Белому

25 января (7 февраля) 1909 г. Берлин

Берлин 7/II 909.

Дорогой мой Борис Николаевич; мой милый старинный друг! Что это с Вами? Отчего Вы так падаете духом? Право, у Вас к тому меньше причин, нежели у меня. Приехав в Берлин[1870] совершенно здоровым, я внезапно (и, клянусь безо всякой явной для меня причины…) стал худеть, хиреть, слабеть ежечасно; и притом никакой тоски, никаких лишений; ел, спал хорошо (теперь сплю скверно); вселилось какое-то холодное отчаяние с оттенком задора: «пусть еще хуже, пусть». Сразу почувствовал все расстояние между моими силами, моим возрастом и тою массою науки, которая должна была бы стать моим инструментом, если бы я обратился к ней 16 лет тому назад. Чувство бессилия, бесконечной вдруг нагрянувшей усталости и беспомощности охватило меня, и я никогда не был так близок к самоубийству. Один, умышленно избегая общества, по целым неделям не произнося почти ни слова, я самоуглублялся и старался в одной только своей душе (независимо от всех внешних стимулов к жизни) найти жизнерадостные элементы, говорящие «да»; я решил, что, если их не найду, то вправе буду пустить себе пулю в лоб; т<ак> к<ак> цепляние за жизнь, мысль о горе близких и другие соображения недостаточны, чтобы нести дальше бремя жизни, раз это бремя признано не только тяжким, но и унизительным; да, я испытывал ни с чем не сравнимое унижение, что я трусливо продолжаю жить; пусть это самопревознесение, но я чувствовал, что судьба моя и моя личность так же не подходят друг к другу, как лохмотья – принцу; но в сказке лохмотья могут обратиться в порфиру, а в действительности их надо сбросить, прежде чем броситься с моста жизни в объятия волн смерти. Дорогой друг, два месяца тянулась ожесточенная борьба; я старался, махнув на все рукой, опьянять себя трудовым бездельем, мнимою занятостью, слушал массу лекций, ходил в концерты, на заседания научных обществ, но светского