не хочется (как-никак, а езды 2 дня <туда>[2512] и 2 дня назад = 4 ваго<нных> дня), но нельзя не при<ехать>. Ровно ничего не знаю про Москву: вероятно, ряд сюрпризов; жду также много неприятного. Но после 5-месячного роскошества не мешает и потрепаться в московской истерике.
С нетерпеньем жду Вас обнять, выкурить трубку дружеского молчанья у Вас, под Москвой, деловито заговорить в Мусагете и потом перекинуться на прощанье… словами без слов.
Мыслей без речи и чувств без названия
Радостно мощный прибой[2513].
Обнимаю Вас, близкий друг. До скорого свиданья.
Борис Бугаев.От Аси и меня всем Вашим привет.
РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 41. Помета рукой Метнера: «30/IV 911» (видимо, дата отправления на почтовом штемпеле с несохранившегося конверта); помета рукой Н. П. Киселева: «Луцк».24 мая 1911 г. БоголюбыМилый, милый, любимый друг!Как здесь хорошо! Как отдыхает душа! Как люблю мою Асю! Как мирно… И зори… И в зорях «старая Москва», которой в Москве теперь нет.
Приезжайте, родной!..
Хотите встретиться с Блоком? Мы замышляем похитить Блока из Шахматова[2514]. Вот было бы хорошо, пожить вместе в Боголюбах; кстати: многое о Мусагете можно бы поговорить, хотя бы о дневнике поэтов[2515]; милый, давно, очень, очень давно не встречали мы вместе зорь. Пора – не из зорь ли возник Мусагет. Здесь зори, дикость, лес, тишина…
Наташа просит передать, что зовет Вас. Ася – тоже…
–Милый, Вы и Наташа[2516], только Вы двое улыбнулись мне в Москве. И я понял, что мы трое о чем-то.
После нашего разговора мне неясно наметился «Мусагет» (прошлый, настоящий и будущий) в новом, мягком, симфоническом блеске…
Вдали от Москвы переживаю зорю…
Ася: люблю ее с каждым днем нежнее и больше; громаднее, все громаднее отсюда развертывается для меня моя жизнь.
Как страдал я две недели в Москве, понял только тогда, когда сон Москвы остался за плечами; мне казалось, сброшена ноша, и я опять, как и встарь, ухожу в огневеющий бархат эфира[2517].
Вчера мы весь вечер читали Блока; утром с Асей читали «2-ю Симфонию». Сегодня такой благой, лучезарный закат, и что-то милое, невозможное[2518] подкрадывается к сердцу.
И хочется справить надежду, вместе помолчать на зоре – чтобы были: Наташа, Ася, Вы, Блок и я…
Все возвращается… Опять возвращается…[2519]
Живите надеждой, милый, мой милый друг.
Борис Бугаев.<Приписка А. А. Тургеневой:>
Буду Вам рада. Ася.
РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 42. Над текстом пометы рукой Н. П. Киселева: «Луцк. 24 V 1911», «Москва. 27. V. 1911» (датировки почтовых штемпелей отправления и получения с несохранившегося конверта). Фрагмент опубликован: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 382–383.17 июня 1911 г. БоголюбыДорогой Эмилий Карлович,не удивитесь моему письму; да впрочем, я думаю, что Вы удивились бы обратному: удивились бы, если бы я Вам не написал этого письма. Я часто, в сношении с людьми, перехожу от тона важного, соответствующего тому, что переживаю, к тону уступчивому или болтливому, когда вследствие тех или иных обстоятельств время и место не позволяет развернуть в ширину и глубину фронт разговора. Часто, распираемый изнутри проектами, предложениями, снедаемый заботами, я, не встречая всех условий для нужного мне разговора, давлюсь: слова застревают в горле, и то, чем волнуюсь, таю в себе. Таковы отчасти были условия нашей последней встречи[2520]: десять дней (из них обмен внешними впечатлениями, дела с мамой, просто встречи и далее: всего два дня, проведенных с Вами) – десять дней, перегруженных впечатлениями, не могли создать во мне условий, в которых я мог бы высказаться начистоту. Я только дал Вам понять, что тревожусь о Мусагете; а что эта тревога есть, быть может, главная моя тревога – это уже предоставляю Вам понять. Если бы Вы пошли мне навстречу далее, Вы помогли бы мне освободиться от усталости, перекрестных разговоров, поставив разговор о Мусагете ребром, но Вы уклонились (может быть, имели основание) – все это в связи с кратковременным пребыванием захлопнуло меня. Раз два человека, близко стоящие к Мусагету, знают, сколь далеко не все ладно там, то чувство
