–Милый, по тону Вашей телеграммы вижу, что сердитесь. И не мог поступить иначе. Может быть, поступил не совсем обдуманно, как член редакции К<нигоиздательст>ва «Мусагет», а как то велела мне совесть русского символиста, видящего, что делается кругом в 1912 году. И опять Вы можете мне сказать, как сказали когда-то: «Не соединяйте свое писательское служение всецело с Трудами и Днями».
Но –
Мог ли формалистично выпустить от нас Иванова и Блока, ради того, чтобы поспеть к такому-то числу[2833]. Объяснение мусагетцам не давал, ибо спешил в Москву со дня на день. А потом нахлынул ряд неожиданностей. Я написал длиннейшую мотивировку задержки №, но Вячеслав сказал: «Все равно это – не объяснение: объяснение должно быть между Э. К., Тобою и мною».
–И потому, я чувствую, что поступал правильно.
–Но, дорогой, Вы должны приехать – не позднее 23-го[2834]. Или печатайте номер, но знайте, как гибельно отразится все это на судьбах журнала.
В последнем случае надо напечатать объявление об «Аполлоне»[2835], ибо в ближайшем № «Аполлона» идет анонс о «Трудах и Днях».
Милый, спешите.
Борис Бугаев.РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 55. Фрагменты опубликованы: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 394–395.17 марта 1912 г. В дорогеМилый, милый Эмилий Карлович!Привет! Если б Вы знали, как я Вам благодарен за нравственную поддержку все это последнее время. Сила надежды так сильна: верю во что-то хорошее, крепкое: вчера, на вокзале, Вы мне показались смущенным[2836]. Неужели Вы думаете, что у меня есть какая-то двойственность в отношении к «мусагетской политике»? Мне было больно это расслышать в темпе Ваших слов. Христос с Вами, милый друг! От Аси самый хороший привет: летом увидимся. Пишу из поезда. Остаюсь глубоколюбящий Вас
Б. Бугаев.РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 56. Открытка; почтовые штемпели – отправления: Луков. 17. III. 1912; получения: Москва. 18. III. 1912.До 9 (22) апреля 1912 г. БрюссельДорогой Эмилий Карлович!Воистину Воскресе![2837]
Благодарю: не ожидал. Когда соберусь с духом, то напишу Вам письмо обстоятельно и пунктуально. Пока же благодарю Вас за прилив крови к голове и мигрень, ставшие обычными последний год по получению от Вас писем.
Поэтому отвечаю лаконично:
1) У Кожебаткина я был 2 раза, а не три[2838]: оба раза за получением новостей из Петербурга, ибо уезжал из Москвы. Оба раза не застал и посидел 5 минут с его женой. Стыдитесь.
2) Роман продал Некрасову[2839], ибо: разрывая с «Шиповником» и Лядским[2840], я шел на дружеское условие: сохранить роман для общего журнала[2841]. Вы в Москве сказали, что средств для журнала не найдется; общий журнал рушился. При мне Вячеслав Вас спросил: может ли «Мусагет» пока до журнала меня обеспечить. Вы сказали да. Я сношения со всеми издательствами разорвал. И когда вернулся в Москву, оказалось: Мусагет не может обеспечить. Мне оставалось или тотчас опять ехать в Петербург продавать роман, или обеспечить себя, ибо деньги мне нужны. Я считаю себя свободным от обязательств и невольно, без вины Мусагета подведенным с романом[2842].
3) Вы критикуете мои действия в журнале[2843] и отдельные места статей: я всю зиму собирал статьи. Стало быть: я не гожусь в редакторы и жалею, что столько сил убил на собирание материала.
4) Я вообще больше не желаю жить в Москве в атмосфере нареканий и сплетен: Господь со всеми Вами. Оставьте в покое меня!
5) К Мусагету не охладевал. К Вам – тоже. Но каждое Ваше письмо – ушат холодной воды и перенесенная мигрень. Если так будет продолжаться, я взмолюсь: оставьте меня, дайте мне со спокойным духом дописывать свой роман; мало того, что бежишь из душной и зловещей атмосферы сплетен: тебе еще вдогонку летят нарекания и подозрения.
6) Я вообще, Эмилий Карлович, прошу Вас не писать таких писем: лучше объясняться с глазу на глаз. А то у меня от таких писем делается многодневное нервное расстройство. Или освободите меня от Мусагета, или
