моих лучезарных воспоминаний всей этой пошлой ложью, этими мерзкими поступками, всеми этими мелкими подлостями, которые меня стерегут и пугают.
— Тогда почему ты не просишь меня уйти?
— Без сомнения! Если бы не мой стыд, который обязывает меня быть учтивым.
— Только это тебя и останавливает? — спросила молодая дама.
— Может быть!
Прошла минута молчания, в продолжение которой они не сводили глаз с углей в камине, уже покрывшихся пеплом.
— Я остаюсь к обеду, — сказала она. — Тем хуже!.. Но я забыла тебе сказать, что сюда за мной около десяти часов должна зайти моя знакомая дама.
Швейцар накрыл на стол. Они прошли в столовую. Из комнаты я не могла следить за разговором.
Но в течение этого времени я думала об услышанном.
Я еще продолжала размышлять, когда мой хозяин открыл дверь одной иностранке.
После приветствий, произнесенных вполне равнодушно, все они вошли в комнату.
— Я тебе очень благодарен, Шарлотта, — сказал мой хозяин, — что ты дала мне возможность познакомиться с одной из прелестнейших дам этого мира.
— Та-ра-та-та! Мой миленький, графиня де Сенегитика есть и будет для тебя запрещенным плодом. Впрочем, я сведу вас с тем условием, что ты предварительно уберешь все «остатки».
И, обратившись к графине де Сенегитик, Шарлотта сказала ей следующее:
— Я тебя познакомила с таким типом, которому не следует верить и придавать значение даже тем его словам, которые покажутся тебе наиболее искренними. Раза два или три я, как и другие женщины, была его любовницей; если бы у меня хватило смелости говорить о том, что я думаю, я бы созналась в том, что его жалею… Впрочем, у него есть подруга, которую он обожает. Все, что он делает и говорит с нами, это только по привычке так проводить время.
— О! — прервал мой хозяин.
— Безусловно. Эта болтовня ровно ничего не стоит: не пасть в его объятия — вот единственное средство для того, чтобы он хоть немного любил тебя и уважал; он чувствует признательность за удовольствие. Это прямо чудовище!
Мой хозяин с суровым видом разливал ликер.
— Почему вы не отвечаете? — спросила у него графиня.
— Шарлотта не поняла того краткого временного воодушевления, которое у меня перешло потом в грусть; она употребила очень много усилий для того, чтобы задеть меня своим несправедливым осуждением, которого я вовсе не заслуживаю. Иногда я страдаю меланхолией…
— Я знаю, что это такое, — сказала графиня.
— Еще нужно верить некоторым чувствам, чтобы выбросить из головы скотскую страсть. Я очень сентиментален, прекрасная графиня. Иногда у меня без всякой на то причины является желание плакать. Я не знаю, понимаете ли вы меня…
— О, сударь, я сама очень сентиментальна.
— Тогда вы должны были испытать это внезапное умиление, овладевающее вами, когда вы хотите любить, делать добро, когда вы хотите быть таким непорочным…
— Эх, — прервала Шарлотта, — есть у тебя в кабинете огонь?
— Да, моя дорогая, — ответил хозяин.
Шарлотта пошла туда… Мой хозяин, усаживаясь около графини, воскликнул:
— В вашем взгляде светит тот огонек, который я так люблю: этот огонек томной грусти имеет такой бархатный оттенок. Ваше вдохновенное лицо так нежно и так мечтательно… Вы должны меня понять… Возможно ли, по вашему мнению, полюбив женщину, подобную вам, любить женщину, подобную Шарлотте?
— Она очень мила! — запротестовала графиня.
— О, я ее очень люблю! — воскликнул мой хозяин. — Но у нее своя натура, а у вас своя.
— Между тем вы меня не знаете!
— Я вас угадываю, а это еще лучше, чем знать вас. Разве я видел вашу шею? Ведь нет. Почему же я уверен, что она обворожительна? Разве я видел вашу ножку? Нет. Но я знаю, что она стройна и изящна. Имею ли я представление о вашем темпераменте? Нет, но я дал бы руку на отсечение, если у вас не оказалась бы страстная натура. Об этом мне говорят ваши глаза и ваш ротик.
— Все ваши чувства отражаются на вашем лице… Я никогда не в состоянии буду отблагодарить Шарлотту за то, что она меня познакомила с вами. Одно ваше присутствие вселило в меня такие чувства, о которых я никогда не подозревала…
