знала и утверждала, что другой такой души, как Жозя, не найти днем с огнем… Но — какая польза? к чему?
— Нет, Адель, — твердо возразила Маша. — Нет, это она прекрасно поступила, как должно… Всем нам надо так. Я уверена, Адель, что и вы сделали то же… что-нибудь очень хорошее.
Адель нахмурилась.
— Я… что обо мне?! Если я не постараюсь для Полины Кондратьевны, то кому же? Мы с Люцией без башмаков останемся, а старухи своей не выдадим. Довольно предательниц и без нас…
Когда Маша уходила от Адели, Петербург для нее делился рюлинским домом на две резко распределенные половины: на белых агнцев, которые стараются всеми своими средствами и силами помочь бедной Полине Кондратьевне, как Адель, Жозя и Люция, и на смрадных козлищ, ничего не сделавших и не желающих сделать для своей благодетельницы, как (покуда) она, Маша, и, быть может, «вечная эгоистка» — Ольга Брусакова. Сделав визит к последнему козлищу, Маша, действительно, нашла его возмутительно равнодушным к злополучию Полины Кондратьевны, от чего и пришла в величайшее негодование. Само собой разумеется, что Лусьева последовала великодушному примеру Жози и немедленно заложилась в ломбарде тоже до последней нитки. Вырученные сто восемьдесят четыре рубля — жалкие крохи — она принесла к Адели со слезами на глазах, понимая ничтожность своего даяния.
— Вот… все, что выручила… больше не дают… — сказала она и горько заплакала.
Адель нетерпеливо отмахнулась от нее.
— Я говорила вам, Люлю, что это лишнее, возразила она довольно сухо. — Во всяком случае, мерси. Но самое лучшее и умное, что вы можете сделать, — возьмите эти деньги, займите у меня еще немного, сколько там следует, на проценты за полмесяца, как это водится, и выкупите ваши вещи обратно. Молодой девушке нельзя без этого, а сто восемьдесят четыре рубля все равно, честное же слово даю вам, нам не в помощь!.. Сами посудите: у одной Judith ваш долг на тысячу семьсот шестьдесят восемь рублей…
— Что?.. Ах!
Маша в ужасе схватилась за голову. Адель сделала гримасу: «А ты, мол, легкомысленная дармоедка как полагала?» — и продолжала:
— Да. Почти две тысячи одной Юдифь. A «Морис»? A «Александр»? А ювелир Карпушников? Что же тут сто восемьдесят четыре рубля? По пятаку за рубль…
Маша рыдала.
— Вы убили меня, Адель! Я просто не знаю, как теперь глядеть вам в глаза… Я так несчастна, чувствую себя такой жалкою, неблагодарною… Но что же я могу сделать? Ничего, ничего, ничего…
— Ну, это — положим… — пробормотала Адель, устремляя на нее загадочный, предлагающий взгляд. — Сделать-то вы можете много, только захотите ли…
— Что? что? Скажите мне, — обрадовалась Лусьева, — я все, что велите…
— Нет уж, велеть я вам ничего не буду, — не то обидчиво, не то презрительно возразила Адель. — Я совсем не желаю предъявлять к вам требования, чтобы вы потом имели повод хоть в чем-нибудь упрекать нас с Полиной Кондратьевной. Всякое требование с моей стороны сейчас было бы нравственным насилием… Нет уж! Если хотите, ищите и догадывайтесь сами!.. Вон — Жозя догадалась… Она мне три тысячи принесла…
— Три тысячи? Да кто же ей дал?
— А уж это вы ее спросите, ее дело…
Маша бросилась к Жозе, в ее грязноватые меблированные комнаты, где она, как первая жилица, царила, окруженная чрезвычайным уважением прислуги и обожанием холостых жильцов. Застала Жозю Лусьева за пианино, довольно скверным и разбитым.
— Ах, душка! — воскликнула веселая особа, не отрываясь от клавишей, выпевавших фальшиво и не без запинок «Бурю на Волге»: как все женщины мажорного характера в жизни, Жозя любила в музыке мрачный и сентиментальный минор. — Ах, душка, нет ничего легче и проще!.. Я удивляюсь, почему Адель ломается, ничего вам не сказала… Вы не три, а пять, семь, десять тысяч можете достать… Пустяки!.. Вам стоит сказать одно слово… Маша покраснела.
— Вы, может быть, намекаете, Жозя, чтобы я попросила взаймы у Ремешко? но это так совестно, да его сейчас и нет в городе.
Жозя перестала играть и круто повернулась к Лусьевой на табурете.
— Ремешко?.. — воскликнула она, округляя голубые глаза. — Да что же это? Вы словно с луны свалились, душечка!.. Разве Адель и про Ремешку вам ничего не сказала?
— Нет…
Жозя всплеснула руками.
— Ну она чудачиха, совсем чудачиха!.. Ремешку, душечка, у Полины Кондратьевны не велено принимать.
— Почему? — бледная, едва выговорила Маша.
— Ах, душка! — затараторила, махая руками перед своим лицом, проворная Жозя, вы и вообразить себе не можете, какой он оказался ужасный
