покуда ее саму не сморило сном. Тогда она без церемонии повалилась на кровать Адели и захрапела. Маша была уверена, что негодяйку немедленно рассчитают, но назавтра Люция, как ни в чем не бывало, снова служила в доме, и только щеки у нее как будто немножко поприпухли да глаза покраснели, заплаканные… Вообще, правда дома начала сквозить из-за временных декораций его очень ярко: Лусьеву считали благоприобретенной уже настолько крепко, что очень далеко прятать карты от нее не стоит…
В один роковой день, тоже после ночевки в доме Рюлиной, Маша, ненароком, из соседней комнаты, подслушала странный деловой разговор между Аделью и утренним визитером, неким господином Криккелем, — пшютом и дельцом, всему Петербургу известным, необходимым в каждом шикарном кружке и клубе, в каждом громком предприятии, в каждой модной забаве. Столица еще не успела разобрать, кто он — капиталист или мошенник. В газетах его величали «финансистом», а люди опытные усматривали в нем вызревающий «прокурорский фрукт». Но он шел в гору, и настоящие финансовые тузы- дельцы смотрели на него, туза-аплике, уже довольно благосклонно. Ему очень хотелось проникнуть интимно в тесный кружок Сморчевского и Фоббеля, и он делал для этого множество шагов, заигрываний, усилий.
— Не могу, Отгон Эдуардович, — говорила Адель. — Честное слово, не могу. Вы знаете, я для вас, по старой дружбе, готова на все, что угодно. Но ведь я не хозяйка. А Полина Кондратьевна — кремень: знает только свою фиксированную цену. По полтораста на рыло, за Люлюшку три «сотерна». Одно из двух. Если я сделаю вам уступку, мне придется доложить из своих: «генеральша» у нас строгая…
— Дьявольски дорого, Адель.
— Что же делать? На то мы рюлинские. Буластиха или Перхунова устроят дешевле. Подите к ним. А то Юдифь…
— Все это, Адель, я знаю, да что пустяки болтать? Не тот шик…
— А если шик нужен, не скупитесь.
— Да! не скупитесь! У меня миллионов нет.
— Будут.
— Вашими бы устами мед пить. И за что так дорого? Ну, за что? Только что посидят за столом в самом избранном обществе, скушают отличный ужин, проведут весело время…
— А вам бы еще чего? — засмеялась Адель. — Ишь, баловник! А сидеть с вами, кутилами безобразными, разве не труд? Из вашего брата теперь озорники пошли хуже, чем из купцов. Вон — Бажоев, черт старый, третьего дня Жозе на платье бутылку шамбертена опрокинул… Платье триста рублей стоило, а его бросить надо: хуже этих бургонских вин нет, ни за что пятно не отойдет… А получила-то я те же полтораста…
— Не врите, Адель, — уж, наверное, Бажоев заплатил…
— Да, он-то заплатил, потому что он ужасно какой благородный, а другой не заплатит, и ничего с него не возьмешь. Нас обидеть легко… Мы не хористки, не кокотки, скандала поднять не смеем, должны репутацией дорожить…
Криккель считал:
— Следовательно, вы, Эвелина, Жозя — по полтораста, да Люлю триста… семьсот пятьдесят… Уф, даже в жар бросает!..
— Может быть, Люську к концу ужина привезти?
Криккель оживился:
— Эту? Горничную-то? Которая русскую пляшет и песни поет? Привезти, непременно привезти! Панамидзе от нее без ума…
— Двести пятьдесят рублей, — сказала Адель. Криккель инда крякнул.
— Это почему же?
— Для круглости счета. Чтобы уж ровно тысяча.
— Но за что?
— За оригинальность.
— Вы цените эту особу выше себя самой?
— Нашей сестры в Питере много, а Люська — в своем роде, единственный экземпляр.
— Полно, пожалуйста. Кого вы морочите? На Никольском рынке, — вот где прислугу нанимают, этих ваших Люсек — прямо из деревни — сколько угодно.
— Вот и поищите себе Люську на Никольском рынке, — спокойно сказала Адель, — а наша пусть останется при нас.
— Тьфу! Ну, только ради Панамидзе… человек-то больно нужный…
— Не скаредничайте, не жалейте, — ласково говорила Адель. — Ведь уж не даром вы затеяли этот ужин. Истратите две-три тысячи, а делишек обделаете на сто. Так не грех за то побаловать и нас, бедненьких…
— Скидки не будет?
— А ни-ни. Prix fixe. С какой стати? У нас клиентуры — хоть отбавляй. И то придется обидеть кого-нибудь для вас. Ей-Богу, все вечера расписаны на две недели вперед.
