Учан-Су воды мало? Это не хороший вид, если в водопаде воды нет, это недобросовестность против путешественников!.. Я, сдуру, и пошути ему: «Должно быть, говорю, ваш козел здесь был и, назло вам, всю воду выпил!..» А он осатанел: хвать меня за горло и к обрыву тащит!.. Я кричу: «Вас махен зи? Лассен зи михь! Их бин кайн Бок, их бин ир кляйнес шафхен! Что вы делаете, ваше превосходительство? Отпустите меня! Я не козел, я ваша маленькая овечка!»
— «Врешь, все вы одна шайка!.. Ты с ним сговорилась!..» Спасибо, проводники отняли!.. И больше, — как отрезало, — уже не захотел меня видеть. В тот же вечер отчалил на своей яхте в Константинополь.
— А зачем это вы с ним все по водопадам скитались? То на Иматру, то на Учан-Су?
— Тоже страсть. Как же? Помилуйте, — в Африке на Замбези был, в Полинезию нарочно ездил смотреть какие-то горячие каскады… Должно быть, потому наш Учан-Су так его и разобидел…
— Какая, однако, ваша жизнь! — с некоторым содроганием сказал Матьё Прекрасный. — Зависеть от подобного субъекта!..
— Э! что! — небрежно возразила Лусьева, — таких ли я чудушек видала?! Про Бастахова слыхали?
— Это московский? известный?
— Ну да. О котором слухи ходили — и даже до судебного следствия, будто он старуху-жену отравил после того, как выманил у нее завещание на все состояние — движимое и недвижимое, а капиталу-то ни много ни мало — пятнадцать миллионов! Только это вздор: куда ему! Добрейшей души был господин и, если бы не склонен был в кутежах скандалить, то и цены бы ему не было: не характер — золото!.. Путался он тоже в компании Фоббеля и Сморчевского, но был много их шире… Налетал к нам изредка из Москвы или провинции, и тогда начинался у Рюлиной такой пир горой, такой шабаш безумный, что, проводив Бастахова из Петербурга, мы все с неделю никуда не годны бывали — головой маялись.
Однажды всех нас четверых, ближайших рюлинских, — меня, Адель, Жозю, Люську, — он выписал к себе на подмосковную дачу, — инженеров каких-то он чествовал, с которыми дорогу что-ли строил или другое что. Целый дворец у него там оказался. А в оранжереях у него аквариум-исполин — на сто ведер — стекла саженные зеркальные. Вот — однажды, ради инженеров этих — какую же он штуку придумал? Воду из аквариума выкачал, а налил его белым крымским вином, русским шабли. Сам он и трое гостей кругом сели с удочками, а мы — Жозя, Люська, Адель и я — по очереди, в аквариуме за рыб плавали.
Удочки настоящие, только на крючках вместо червяков сторублевки надеты… Натурально, боишься, чтобы сторублевка не размокла в вине, ловишь ее ртом-то, спешишь, — ну хорошо, если зубами приспособишься. Мне и Адели как-то счастливо сошла забава эта, ну, а Люську больно царапнуло, а Жозе — так насквозь губу и прошло — навсегда белый шрамик остался… Зато каждая по четыре сотенных схватила. И уж пьяны же мы выбрались из аквариума — вообразить нельзя. Удивительное дело. Вино легчайшее, да и не пили мы ничего, только купались, глотнуть пришлось немного. А между тем меня едва вынули, потому что я на дно упала… мало-мало не захлебнулась…
Бастахов же стоит, руки в карманы, и хохочет:
— Мне, — говорит, — это — наплевать! — что шабли? Его ведро десять рублей стоит. Сто ведер — тысяча рублей. Нет, вот я в другой раз купанье из pommery sec закачу…
Другие его поддерживают:
— Что же сразу-то не закатил? Поскупился?
— Ничего не поскупился. Из одной эстетики. Так как шабли цветом белее, то — для прозрачности… А коль скоро ты сомневаешься в широте моей души…
Насилу его удержали. Потому что уже скомандовал было молодцам своим:
— Выкачивай шабли! Тащи шампанского!
Только тем и отговорили, что «рыбки» уже совершенно пьяны — «заснули» — и пускать их в шампанское больше нельзя: «играть» не смогут. И только вино испортят, а удовольствия никакого. Согласился.
— Хорошо! Значит, верите мне на слово, что я это могу?
— Верим! Верим!
— Ну, так знайте же, что я и еще больше могу!
С этими словами берет в углу оранжереи заступ или лом какой-то, да — как развернется, хватит…
Дзззинь — гррр! Дзззинь — грр!.. Стекло из аквариума к черту, и хлынул винопад… Сотня-то ведер!.. Все потопил… Самого его, дурака, чуть не залило.
Гости бегут, ругаются, вино — по колено, тысячные растения пропали, нижние стекла в оранжерее напором вина высадило, во дворе каскады полились… Что этот Бастахов себе убытку в одну секунду наделал, многими тысячами считать надо. А он хохочет и рад:
— Понимаете ли вы теперь меня? Я — сверхчеловеческий человек белокурой расы!
Между тем у самого бородища черная-пречерная: Пугачев живой!..
