— Однако по мне-то он стрелял не в зеркало?!
— А это уж вы сами виноваты, что долго с ним задержались… Я вас упреждал… Да это ничего, вы не жалейте, что страха набрались: он за это особо заплатит… господин щедрый, с пониманием…
— Это прекрасно, но ведь он попасть мог.
— Гм… случалось, что и попадал…
— Как же тогда?!
— Счастьем везло, что легко, без увечья, по мякотям… Ну тысячи три-четыре в зубы, — еще и рады: хоть опять стреляй… Маргариту Михайловну знаете?
— Которую? «Тебя, мой друг Марго»?
— Вот-вот… Которая жандармского полковника подвела под растрату и суд… Спросите у нее, за что она от нас пенсию получает… Пятый год княжая пулька в ней катается…
Я в негодование пришла:
— В самом деле, этого бешеного вязать надо, только, к сожалению, вы это делаете слишком поздно!
— Никак нет. В самое время. У нас рассчитано. Ежели скандал не до конца, так он обидится и не дается. А как вошел в удовлетворение и стал от своего безобразия изнемогать, тут его бери и крути. И чем крепче, тем он больше доволен… Это у него в программу входит.
Не знаю, сколько сняли с «похитителя невест» Рюлина и Адель за мое похищение, — должно быть, много, потому что и я получила очень хорошие подарки. А все-таки я искренно счастлива была, что эта трагикомедия не могла повториться: женщину, однажды через нее прошедшую, «вечный шафер» уже никогда больше не брал и даже, встречая, делал вид, будто ее не знает…
— Слышали? вот вам и петербуржец! Нет, знаете, нашей сестре, безответно подчиненной мужским капризам, все равно плохо: что без культуры, что в культуре!
Полицеймейстер крякнул-поддакнул:
— Н-да-с. Профессия, можно сказать, енотовая.
Глава 9
До появления в Петербурге гонимого козлом немецкого миллионера участие Марьи Ивановны в операциях госпожи Рюлиной ограничивалось по- прежнему ролью soupeuse, — ужинающей и прожигающей жизнь демивьержки, для богатых холостых компаний и — новенькое — фигурантки для «живых картин» в афинских вечерах, которыми развлекались граф Иринский и другие маститые гости генеральши.
— Что же вы представляли? — с оживленными глазами заинтересовался Mathieu.
Марья Ивановна посмотрела на него с презрительной злостью и нетерпеливо дернула плечом.
— Что я вам буду расписывать, — что? Разумеется, не «Пострижение монахини» и не «Первый день в школе»!.. Ведь рассказывала я вам, какая живопись висела по стенам у Рюлиной… Ну, эти самые милые сюжеты и воспроизводились.
— Ах, это — как намекала вам ваша подруга?
— Да, Ольга Брусакова… Если бы я тогда понимала!
— Неловко это? — с деловой прямолинейностью задал вопрос полицеймейстер.
Марья Лусьева бросила на него уничтожающий взгляд и сказала сквозь зубы:
— Попробуйте!
Полицеймейстер крякнул и не нашелся ответом.
— Нет, что же? — выручил его Матьё Прекрасный. — Тигрий Львович данных для того не имеет… Вы уж лучше про себя!..
При первом своем «дебюте» Маша участвовала в группе «Трех Граций» — с Люцией и с какою-то совершенно безмолвной на всех языках, не исключая родного, шведкою, которую Лусьева видела только однажды в жизни, — именно вот в этот вечер и на этом «спектакле».
— Я не имела духа выйти: так было ужасно, позорно, скверно… Стою, уже убранная и причесанная по-гречески, как надо, — сама Полина Кондратьевна голову убирала, — стою перед дверью этой проклятой, зубами стучу, лихорадка колотит. Ну вот, не могу перешагнуть в ту комнату и не могу!.. Полина Кондратьевна, Адель стараются около меня — просят, приказывают, злятся, грозят… не могу! А бить не смеют… зубами старуха скрипит, а ни щипнуть, ни ударить нельзя: если зареву, — гостям будет слышно, граф губу оттопырит, что дурной вкус — дерутся! Да и как же потом будет меня выпустить — заплаканную? Ведь комната — не сцена: все видно, каждый синяк, всякая царапина на теле обозначится; а если за волосы, — прическу смять должны… Ольга тут тоже, — она в тот вечер «Запарилась» изображала, картину художника Матвеева, — сама в три ручья плачет надо мною, а умоляет:
