ворочается, — бормочу:
— Троньте только… ну вот троньте!.. Я на весь город кричать буду!..
А она тоже суконным языком на меня лопочет:
— Я те, я те, я те…
Пошла к умывальнику, носовой платок намочила, жгутом крутит: я уже понимаю, зачем, — рот мне заткнуть хочет…
— Это, — шепчу, — вы напрасно… оставьте, Анна Тихоновна! Тиранствовать нельзя. Я не дамся!..
А она на меня даже и не глядит уже, только сказала баронессе:
— Ты, сударыня, чего зеваешь? Запри дверь покрепче… Та рохля, на мое счастье, старая, из робких: руки у нее трясутся, ключ в скважине застрял, не поворачивается, хотела поправить, вовсе на пол уронила… Ах, ах!., ахает, вздыхает, подслепая, ползает по ковру… Я вдруг — точно осенило: как рванусь, да через нее!.. Коридор, лестницу пролетела вихрем… Как ошибло меня свежим воздухом, тут только очнулась: жива!.. Ну и вот я здесь… Дальше вы знаете…
Глава 24
Долго длилось молчание, во время которого Лусьева сидела, низко опустив голову на грудь. Она, кажется, плакала и не хотела выдать своих слез.
— Тэк-с… — нарушил затишье полицеймейстер. — Одиссея эта ваша, можно сказать, весьма многозначительная. Что же, Матвей Ильич? Ведь надобно запротоколить по форме… тут вон какие дела открываются…
— Н-да-а… — сказал Матьё Прекрасный. — И к прокурору отнестись немедленно… Вам, сударыня, сделан будет допрос по форме, а затем, вероятно, вы должны будете повторить ваши показания перед судебной властью.
Лусьева сердито отозвалась:
— Хоть перед китайским богдыханом.
В соседней комнате задребезжал звонок телефона. В дверь просунулась голова озабоченного дежурного полицейского чина.
— Его превосходительство господин начальник губернии просят ваше высокоблагородие к телефону.
Полицеймейстер вышел. Матьё Прекрасный и Марья остались в неловком, натянутом молчании. Чиновник рисовал пером на лежавшем перед ним синем деле фигурки чертей и профили женщин. Лусьева смотрела на него почему-то с невыразимой ненавистью.
— Ска-а-а-жите, пожалуйста, — начал было Mathieu, — вы в Петербурге не знавали моего друга Сержа Филейкина?
— Не помню, — получил он сухой ответ.
— Я больше потому спрашиваю, что он по части женщин большая ска-а-а-атина…
— Мало ли ска-а-атин!.. — в тон ему, злобно протянула Марья Ивановна.
— Матвей Ильич! пожалуйте-ка сюда! — позвал полицеймейстер.
— Казуснейшая штука, батенька вы мой! — зашептал он. — Сам черт не разберет: не то дело наклевывается, не то мистификация… Знаете ли, кто сейчас сидит в кабинете его превосходительства? Тетушка девы этой самой… баронесса Ландио!..
— Да ну? — изумился чиновник. — Позвольте: она же уехала в Одессу…
— Стало быть, не доехала… возвратилась!.. И с ней Леневская.
— Софья Игнатьевна?
— Да. Его превосходительство приказывает, чтобы девицу Лусьеву немедленно отвезти к Леневской, а завтра он сам ее увидит…
— Гм… А как же с прокурорским надзором… Может выйти неприятность… Знаете, как они щепетильны…
— Я позволил себе намекнуть… Они засмеялись, говорят, что знают и прокурорскому надзору нечего тут вмешиваться… Если надо будет, говорят, я сам перетолкую… Тут, говорят, огромнейшее и глупейшее недоразумение…
— Странно!
— Странно!
Оба потаращили друг на друга глаза, пожевали губами.
— Распоряжение вышло, не наше дело рассуждать!.. — решил полицеймейстер и, возвратясь к Лусьевой, объявил ей волю губернатора.
— Кто такая ваша Леневская? — нахмурясь, спросила девушка.
— Софья Игнатьевна Леневская — почтеннейшая дама в городе, прекраснейшая особа, первая наша дама-патронесса… бессчетно много добра делает!.. Его превосходительство желает, чтобы до свидания с ним вы остались как бы под ее охраною.
