и чист».От книг и журналов ударило в трепет,Хоть я и не понял в них ни черта, —Статьи и параграфы, кредит и дебет,Под нулями красная внизу черта.Боже, как цифры точны и жестоки!Этот ни за что не даст украсть:Через всю страницу в последнем итогеПрочерчен огромный черный крест.Послушай, скелет! По счетной частиПомощником бухгалтера служил я сам.Погоди, ростовщик! Заплачу я за счастьеЗолотом стихов по всем векселям![Зенкевич 1994: 155–156].В этом сюжете скелет, он же попивающий чай бухгалтер смерти, восходит к «Ошибке смерти» (1915, п. 1917). Прежде всего, в пьесе Хлебникова, как и в рассматриваемой балладе, создан особый локус, в котором царствует смерть. Речь идет о харчевне мертвецов, где барышня Смерть пирует с 12 умершими. Правда, пьет она не чай, но жидкость, которую и пристало пить смерти: кровь. Обратим также внимание, что в «Ошибке смерти» и «Бухгалтерской балладе» имеется линия героя, побеждающего смерть. Он входит в этот страшный локус и дерзким обращением (Хлебников) или же стихами (Зенкевич) разрушает царство смерти (Хлебников) или «покупает» себе дополнительное время для жизни (Зенкевич).
Более поздняя «Теорема» (1941) Зенкевича, будучи построенной вокруг тех же экзистенциальных проблем, что и «Бухгалтерская баллада», изображает существо, которое иначе как «барышней»-Жизнью не назовешь. В данном случае сюжет представляет собой школьный урок математики. Решая у доски некую теорему, Жизнь сводит воедино число рождений и смертей:
Жизнь часто кажется мне ученицей,Школьницей, вызванной грозно к доске.В правой руке ее мел крошится,Тряпка зажата в левой руке.В усердье растерянном и неумеломПытается что-то она доказать,Стремительно пишет крошащимся мелом,И тряпкой стирает, и пишет опять.Напишет, сотрет, исправит… И все мы —Как мелом написанные значки —Встаем в вычислениях теоремыНа плоскости черной огромной доски.И столько жестокостей и издевательствБессмысленно-плоских кому и зачемНужны для наглядности доказательствСамой простейшей из теорем? Ведь после мучительных вычисленийВ итоге всегда остается одно:Всегда неизменно число рожденийЧислу смертей равно[Зенкевич 1994: 256–257].И. Л. Сельвинский в главе 2 «Путешествующая ворона» (1925) стихотворной повести «Записки поэта» делает ироническую заявку на статус революционера чисел, который в 1910-1920-х годах принадлежал, разумеется, Хлебникову:
<…> Но сон,О кото?ром я хочу? рассказа?ть, был по-сво?ему про?стИ, должно быть, являлся каждому: с логикой явиЯ ощутил, что дважды два – пять.Тут же меня озарило, что вот, проснувшись,Я произведу революцию в числах – увы:Как только раскрылись ресницы – часы прозвенели,Что дважды два четыре, а циферблат,Скривив усы и шипя от ехидного хиха,Смеялся латинским смехом: XI, XII. <… >Когда я, проснувшись, сел – кровь отлила,Механизм пришел в порядок, и дважды дваОказалось четыре. Но тогда на той же Венере,Где нет атмосферы, или давление реже,Дважды два – какой-нибудь «икс»; значит – цифраВещь глубоко-относительная, и наука…Да, собственно, – никакой науки и нет:Основанная на неподвижной ошибке,Каждая истина в ней усложненная ложь![Сельвинский 2004: 428].Автобиографическая поэма Марка Тарловского «Пифагорова теорема» (28–29 ноября 1927) любопытна тем, что, будучи написанной к десятилетию Октябрьского переворота, лежит на скрещении хлебниковской и советской (гастевской) линий:
Я, правда, не был большевиком,Но в детстве мглистом —Я был отличным ученикомИ медалистом.От парты к парте, из класса в класс,Как санки с горки,Моя дорога текла, секласьВитьем пятерки.И эта цифра, как завиток,Меня объехав,Сопровождала сплошной потокМоих успехов <…>Упорно на? «пять» мой труд деляВ своем журнале,Меня хвалили учителяИ в гору гнали.И этот стройный и пряный рядКрутых пятерокВ моем сознаньи бродил, как яд,И был мне дорог…Но вот однажды, разинув рот,Мы услыхали,Что в Петербурге переворот,Что «цепи пали»…И мы, подростки и детвора,Решили дружно, <…>И мы, подростки и детвора,Решили дружно, <…>Что мы поддержим победу массСвоим сословьемИ что уроки хотя бы разНе приготовим… <…>И математик (хотя он слылЗа либерала)Прибавил тоже: «ну, что за пыл?Чего Вам мало?В народном бунте – исчадье зла.Бунт стынет скоро……Вот теорема, что к нам дошлаОт Пифагора:Троеугольник… CDEIИ три квадрата…Чтоб завтра помнить слова мои!Adieu, ребята!»О да, мы помним, но, как мужи,Тверды и немы,Мы забываем и чертежи,И теоремы. <… >Белее мела, синее дня,И ща опоры,Учитель медлит – и на меняВозводит взоры:И я приемлю святой позор,Хотя в тетрадке,В моей тетрадке – о, Пифагор! — Урок в порядке…Какая мука! Какой укол!Рукой дрожащейЛюбимцу школы выводят
