досуга,Час видений и ведуний,Час пустыни, час пестуний. <…>Вы греховны тем, что нынчеОбещались птицы звонче.Полотенцем моей грезыВетру вытру его слезы.Ветер ветреный изменник:Не венок ему, а веник. <…><Русалка>Слышишь, ветер, слышишь ужас?Ветра басня стала делом.В диких сетях обнаружась,Бьется Вила нежным телом. <…>Пышных кос ее струя,По хребту бежит змея,И натянутые клетки —Сот тугой и длинной сетки —Режут до крови рубцы. <…>И, запутанная в сотыДичь прекрасная охотыУж в неволе больше часа <…>Вила лесным одуванчикомСпускалась ночью с сосны,Басне поверив обманщика,Пленница сеток, не зная вины.Ну, берись скорей за помощь,Шевелись, речной камыш!< Ветер ><…> Вила милая, забудьЛегкой козни паутину.Я, в раскаяньи позднем,Говорю «прощайте» козням.<Вила><…> Сестры, подруги,Зубом мышинымРвите тенета, <…>Ветер, маши нам[ХлСП, 1: 166–172].В «Скажи мне…» этой технике соответствуют более абстрактные пинии, чертежник и т. д. Несмотря на то, что в хлебниковской пьесе отсутствует глагол дуть, соответствующий смысл выражен глаголом махать. Имеется в «Лесной тоске» и пустыня, употребленная, правда, метафорически.
Не только духом, но и самой буквой мандельштамовское восьмистишие обязано прославленному хлебниковскому «Зангези». Эта пьеса, будучи опубликованной сразу после смерти своего автора, воспринималась как завещание гения оставленному им человечеству. Плоскость (!) XIX «Зангези» могла подсказать Мандельштаму мотивы ветра и песка, ибо там два пейзажа с ветром, морской и песчаный, видимо, наложены друг на друга:
В волнах песчаных / Моря качались, синей прическе. / <…> / Почерком сосен / Была написана книга – песка, / Книга морского певца. / Песчаные волны где сосны стоят / Свист чьих-то губ /Дышащих около. / <… > / Зверь моря <…> / Бьется в берег шкурой. / Подушка – камень, / <…>/ А звезд ряды – ночное одеяло / Отшельнику себя, / Морских особняков жильцу, / Простому ветру. / Мной недовольное ты! / Я, недовольный тобой! / Льешь на пространстве версты / Пену корзины рябой. / <…>/ Трудно по волнам песчаным тащиться! / <…>/ На берег выдь, сядь рядом со мной! / Я ведь такой же простой и земной! / Я, человечество, мне научу / Ближние солнца / Честь отдавать [Хлебников 1922b: 28].
Кроме того, в приведенном отрывке происходит важное для «Скажи мне…» отождествление Зангези, alter ego Хлебникова, с ветром, основанное на скорее неосознанной, чем сознательной цитате из «Так говорил Заратустра»[367].
Между словом ветер и своими именами Велимир и Виктор Хлебников вполне мог поставить знак равенства, руководствуясь предписаниями «звездной» азбуки: в любом слове любого языка значима его первая буква (первый звук), если она является согласной; начальный согласный отбрасывает на слово совершенно определенный геометризованный смысл, роднящий все такие слова во всех языках. Поскольку имя и псевдоним Хлебникова, Виктор / Велимир, с одной стороны, и вет(е)р – с другой, открываются В, то они – очевидные двойники. В «Художниках мира!» геометризованный смысл В не только описывается, но и изображается, точнее, чертится, геометрическими значками:
«В на всех языках значит вращение одной точки кругом другой или по целому кругу или по части его, дуге, вверх и назад» [ХлСП, 5: 217];
«Мне Вэ кажется в виде круга и точки в нем» [ХлСП, 5: 219][368].
В Плоскости VIII «Зангези» хлебниковская концепция В легла в основу песни «звездного» языка, которую Зангези исполняет, а затем обсуждает со своими слушателями:
<3ангези>
«“Где рой зеленых” ха для двух
И Эль одежд во время бега, <…>
Вэ кудрей мимо лиц,
Вэ веток вдоль ствола сосен,
Вэ звезд ночного мира над осью, <…>
Вэ люда по кольцу, <…>
Вэ веток от дыханья ветра, <…>
Вэ черных змей косы, <…>
Вэ волн речных, вэ ветра и деревьев, <…>
Вэ пламени незримого – толпа <…>»
<3ангези>
