местности, где произошла кража. Этот немаловажный момент в «Русской Правде» тоже отсутствует. Храм для христианина – наиболее сакральное место, и именно в этом месте человек должен соприкоснуться со вселенским законом. Особое, заранее строго определенное место прикосновения к небесной цепи справедливости оговорено и в псковской легенде – это гора Судома. Известно, что язычники почитали горы, зачастую помещая на них жилища богов (гора Олимп в Греции, Меру в Индии). Гора воспринималась как модель вселенной, расположенная в центре мира в месте прохождения мировой оси, связывающей небо и землю. Очевидно, что для псковитян-язычников гора Судома также была символом наибольшей чистоты и святости. Разумеется, что для язычников, в отличие от христиан, местом наибольшей сакральности была отнюдь не церковь, а место их культа. Единственное место, конкретно указанное в летописи как связанное с обрядом хождения по роте при заключении международного договора в языческую эпоху, – это холм с идолом Перуна в Киеве. Для язычника Игоря и его дружины именно это капище было местом наибольшей сакральности, и именно там они ходили по роте в 944 г. Со своей стороны, вторая псковская легенда связывает с горой Судомой двух богатырей, в которых без особого труда угадываются черты пары Перун-Волос. Таким образом, мы можем констатировать полную однозначность как в правовом, так и в мифологическом смыслах роты Псковской судной грамоты и небесной цепи псковской легенды. Корни связанных с ротой представлений были столь глубоки в Псковской области, что несмотря на все протесты церкви она упоминается в местном юридическом документе почти через полтысячелетия после введения христианства, а ее несколько завуалированный мифологический образ дожил там в устном народном творчестве до XIX в., оказав при этом влияние на произведения А.С. Пушкина.
В самой же Псковской судной грамоте рота в последний раз упоминается в статье 116: «§ 116. А кто зажоги на ком учнет сочит, а долики ни каковы не будет, ино на волною роту позвать вольно»[434]. – Если кто-либо предъявит кому-нибудь обвинение в поджоге, а прямых улик никаких не обнаружится, то истец может вызвать обвиняемого для совершения вольной роты. Вновь бросается в глаза параллель с псковской легендой: там к цепи приходили в случае бездоказательного обвинения, а в статье к роте прибегали в случае отсутствия улик данного преступления. Обвиняемый мог снять с себя подозрение в поджоге с помощью добровольной роты. Следует отметить, что это было крайне серьезное преступление, и статья 7 Псковской судной грамоты предусматривала за поджог смертную казнь. То, что благодаря роте обвиняемый избавлялся от смерти, однозначно указывает на огромную важность обряда хождения по роте в глазах как судей, так и всего населения средневековой Руси. Это в гораздо большей степени, нежели положения хронологически более ранней «Русской Правды», соответствует истинному значению роты. Указанное обстоятельство вполне согласуется с данными других источников, указывающих на большую степень сохранения языческих представлений именно на севере Руси. Необходимо подчеркнуть и то, что, несмотря на более позднее время своей фиксации, Псковская судная грамота в ряде случаев содержит более архаичные элементы, восходящие к русскому языческому праву, чем предшествовавшая ей «Русская Правда».
Письменные источники упоминают роту при совершении наиболее важных и ответственных событий – заключении международных договоров Руси с другими государствами, межкняжеских соглашений внутри самой Руси или, по крайней мере, судебной процедуры, прямым предназначением которой являлось поддержание внутреннего мира и порядка в обществе. Все эти события происходили на государственном или общественном уровне. Однако сфера применения этого сакрального понятия была, судя по всему, гораздо шире и захватывала, по крайней мере частично, следующий уровень отношений между людьми – семейный. Поучение св. отца Василия Кесарийского рисует следующую безрадостную для церкви картину: «многи бо суть жены. егда въ бол?зни моужь боудеть. хощетъ даяти Бога ради им?нiя. жена же плачеть оумильно лжющи. дабы моужъ не раздаялъ им?нiя. ротитъ бо ся много и глаголетъ. с?сти (остаться вдовой. –
В этом плане заслуживает внимания то обстоятельство, что принятие вдовой решения о добровольном самосожжении определяло судьбу ее души в загробном мире. Описавший похороны знатного руса на Волге Ибн Фадлан зафиксировал и весьма характерные действия жены или наложницы умершего, вызвавшейся быть с ним и в загробном мире: «Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими наподобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что и в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз, и она делала как в первые два раза. Потом подали ей курицу, она отрубила ей голову и бросила ее, курицу же взяли и бросили в судно. Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: „вот вижу отца моего и мать мою!“, во второй раз: „вот вижу всех умерших родственников сидящими!“, в третий же раз сказала она: „вот вижу моего господина сидящим в раю (собственно: в саду), а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему“»[436]. Не исключено, что в языческий рай женщина могла попасть не иначе, как добровольно последовав за мужем. Такой вывод следует из сообщения другого арабского автора, аль-Масуди о погребальных обычаях русов: «И если
