Странное дело — всю жизнь я писал строго выдержанными правильными размерами, а сейчас хочется их ломать без всякой системы, «как поется». Стихи «так себе», но с какой-то неопределенной грустью, может быть, с внутренней взволнованностью «второго плана», «подтекста». Стихи ведь, в общем, не о любви, а о человеческой жизни.
Удивительнее всего, что я их опять пишу. А, может быть, потому что в эти пятнадцать дней «ушли все заботы». И я наедине с природой. В кажущемся безделье. (Пушкинская «праздность», необходимая творчеству).
Хотя после каждого кажется, что последнее, что после него ахматовская «непоправимо белая страница».
Впрочем, и Ахматова, после «непоправимо белой страницы» пишет и пишет себе на здоровье!
То же и у Пастернака:
Но это не кокетство. Это верное и подлинное чувство поэта, а не версификатора. У версификатора его не может быть. Этот строчит — будь здоров! На всякий очередной случай.
Космонавт — даешь космонавта!
Уборка урожая — даешь уборку!
Борьба за мир — даешь борьбу за мир!
Куба — даешь Кубу!
Лумумба — даешь Лумумбу!
Словом, эти реагируют на современность автоматически, незамедлительно и в полной мере. А сколько бумаги уходит на эти «ложноклассические» вирши. И какое беспощадное отношение к читателю. Впрочем — читают ли их?
В Илийске стал необычно много курить — зарез для меня.
У меня, как мне кажется, — лучшие концовки, две последние строчки:
